— Ты как не родной стал, — Инка дёрнула плечом, фраза повисла в воздухе кухни. — Полгода тебя нет, потом на две недели вваливаешься... будто в гостиницу.
Серёга грохнул кружкой о стол так, что чай выплеснулся на клеёнку.
— Ага, в гостиницу? А кто, мать его, деньги в эту гостиницу... — он осёкся, заметив, как вздрогнула её спина. Всегда она так дёргалась, когда он орал. С первого дня их совместной жизни.
Он шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Шесть дней дома — и шесть дней этой тихой войны. Он думал, скучала. А она с порога — холодная, чужая.
— Инн, ну ты чё, а? Я ж на вахте пупок рвал. Думал, домой приеду — отогреюсь.
Инка дёрнула плечом снова — будто муху сгоняла. Молчала, яростно намывая тарелку, хотя посудомойка в углу уже два года стояла.
— Может, хватит уже? — он подошёл сзади, попытался обнять. — Неделю ещё дома, а потом снова...
Она вывернулась, чашка выскользнула из намыленных рук, разбилась.
— Твою... — она опустилась на корточки, собирая осколки. — Твоя любимая была.
— Да наплевать на чашку.
— Это твоя мать подарила, когда... — она прикусила губу. Осколок впился в палец, выступила кровь. — Чёрт!
— Дай сюда, — он попытался взять её за руку.
— Не трогай! — она отшатнулась так резко, что стукнулась затылком о ручку шкафчика. — Ой...
— Да что с тобой такое? — во рту стало кисло от каши недоговорок между ними. — Говори уже!
— Ничего, — она отвернулась к раковине, включила воду. — Просто... ничего. Пойду лучше к Мишке, он скоро проснётся.
В стену запищал детский монитор.
— Вот видишь, — она вытерла руки, пряча взгляд. — Чутьё материнское.
В её голосе что-то дрогнуло на слове «материнское». Серёга знал этот её тон — так она говорила, когда держала ещё что-то внутри, важное.
— Инн... Я просто устал от этого. Приезжаю домой, а ты как в скорлупе.
Она повернулась, глаза блеснули:
— А ты знаешь, каково это — одной с ребёнком? Когда звонишь раз в три дня на пять минут?
— У меня связи нет там, говорил же! — Серёга почувствовал, как левый глаз начало дёргать. — Я вкалываю как проклятый...
— ...чтобы мы могли нормально жить, да-да, — договорила она с такой горечью, что он осёкся. — Нормально — это когда отец видит сына раз в полгода?
Монитор запищал настойчивее. Инка обошла его и скрылась в детской.
Серёга остался стоять посреди кухни, сжимая кулаки. Шесть дней напряжения. И ещё неделя впереди. Он начал собирать осколки чашки, порезался, сунул палец в рот. Тот же вкус, что и в детстве — металлический, с привкусом обиды.
Мишка возился на ковре с машинками, которые Серёга привёз с вахты — целый автопарк. Он смотрел на сына и видел Инкины черты: те же брови вразлёт, та же ямочка на подбородке.
— Смотри, па, она ломается! — Мишка колотил жёлтый бульдозер о ковёр.
— Так и сломать недолго, — Серёга забрал игрушку. — Бережней надо.
— Мам говорит, что некоторые вещи нужно сломать, чтобы понять, как они работают, — заявил сын с той серьёзностью, которая бывает только у пятилетних детей.
Серёга хмыкнул:
— Мама у нас, смотрю, философ. А где она?
— На балконе, — Мишка пожал плечами. — Опять с дядей по телефону говорит.
Серёгу будто окатило ледяной водой.
— С каким дядей?
— Не знаю, — Мишка потерял интерес к разговору, полностью погрузившись в свой автопарк. — Он цветы приносит, когда тебя нет.
Серёга поднялся так резко, что закружилась голова. Ноги сами понесли на балкон, где Инка стояла спиной к двери, прижимая телефон к уху.
— ...не могу сейчас говорить, он дома, — её шёпот был едва различим. — Да, конечно. Нет, он не...
Серёга распахнул балконную дверь. Она резко обернулась, телефон выскользнул из пальцев, грохнулся об пол.
— Ты меня напугал, — выдохнула она.
— Кто звонил? — его голос звучал как чужой.
— Таня. По работе.
— С каких пор Таня дарит тебе цветы?
Инкино лицо дёрнулось.
— Что?
— Мишка сказал, — Серёга почувствовал, как обручальное кольцо внезапно стало тесным. — Какой-то дядя цветы носит. Когда меня нет.
Она вдруг рассмеялась — хрипло, нервно:
— Господи, Серый... — она прислонилась к перилам балкона. — Это... это Мишка так говорит про курьера с доставки. Он мне комнатные растения привозит.
— Какой ещё курьер? — Серёга ощутил, как скулу заломило от напряжения.
— Мне Ритка абонемент подарила... ежемесячную доставку цветов в горшках, — она говорила слишком быстро. — Говорит, у меня депрессия, когда тебя нет.
— И много... цветов привезли?
— Три, — она отвела глаза. — Один не прижился.
Серёга осмотрелся. На подоконниках стояли те же старые кактусы и фиалки, что и полгода назад.
— И где они?
— На работе. Там света больше.
Он прошёл мимо неё, вцепился в перила, до боли сжимая металл. Внизу серела стоянка. Их старенькая Лада стояла на обычном месте, а рядом — незнакомая чёрная иномарка.
— А это чья машина? — голос сел до хрипа.
— Соседская, наверное, — пожала плечами Инка.
В это время из подъезда вышел молодой парень, нажал брелок — иномарка мигнула. Серёга посмотрел на Инку. Она прикусила губу, отвернулась.
— Так это Танин муж? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Или курьер с цветами?
— Это новый сосед снизу, — выдавила Инка. — Въехал месяц назад.
— А телефон внезапно упал сам? Или твоя Таня превратилась в мужика?
— Серёж, ты себя слышишь? — её голос дрогнул. — Скажи честно: ты мне доверяешь или нет?
Он вдруг вспомнил, как три года назад она так же стояла на этом балконе — в своём белом халатике с синими васильками, взъерошенная после ночи, с двумя полосками на тесте. Испуганная и счастливая одновременно. Он тогда схватил её, закружил по балкону.
А сейчас стоит чужая женщина, которую он, кажется, совсем не знает.
— Не знаю, — честно ответил он. — Не знаю, Инна.
Она пошатнулась, ухватилась за подоконник.
— Вот и я не знаю, — вдруг тихо сказала она. — Как доверять тому, кого вечно нет рядом.
— Я...
— Нет, погоди, — она глубоко вдохнула. — Мишке пять. За эти пять лет ты был дома, сколько? Месяцев восемь, от силы?
— Я работаю, Инна!
— А я живу, Сергей! — её голос сорвался. — Я живу здесь одна с нашим сыном. И всё, что у меня есть — это твои звонки раз в три дня и абонемент на цветы от Ритки, чтобы не сойти с ума от одиночества.
Она вытерла щёку тыльной стороной ладони — он только сейчас заметил, что она плачет.
— Я тоже скучаю, — он шагнул к ней, но она выставила руку.
— Знаешь, что Мишка нарисовал на днях? — её голос звучал глухо. — Семью. Там был он, я и... курьер с цветами. Тебя не было на рисунке, Серёж. Тебя там просто не было.
Серёга почувствовал, как что-то треснуло внутри — словно лёд на реке весной.
— Я только и делаю, что думаю о вас там, на вахте, — хрипло сказал он. — Мишкой твоим... нашим гордился, когда в видеочате кубик Рубика собрал...
— Это не Мишка собрал, — она отвернулась. — Это сосед научил. Тот самый, с цветами.
Серёга замер.
— Так всё-таки есть сосед с цветами?
— Господи, да что ж такое! — она всплеснула руками. — Сосед снизу! Девятый этаж! Профессор какой-то, на пенсии! Ему семьдесят лет, Серёжа! Он орхидеи разводит, подарил мне отросток. А Мишка решил, что у нас роман, потому что он один раз зашёл с двумя горшками, когда я ключи забыла.
Она рассмеялась, но смех больше походил на всхлип.
— И ты мне не сказала?
— А надо было? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Каждую мелочь докладывать, чтобы ты там, за тыщу километров, изводился?
— Я думал, мы друг другу... — он осёкся.
— ...доверяем? — она закончила с горькой усмешкой. — Как доверять на расстоянии, Серёж? Особенно когда я только и слышу — "связи нет", "занят", "перезвоню"...
— Инн, — он шагнул к ней, но наткнулся на взгляд, полный такой боли, что замер. — Инна, я...
— Я каждый чёртов день жду звонка, — её голос упал до шёпота. — Каждый день, Серёжа. А ты... ты даже не спросил, кто мне звонил на самом деле.
— И кто?
— Твоя мать. Просила сказать, что никто из вашей семьи на годовщину её свадьбы с этим... Витей не приедет, — она скривилась. — И просила, чтобы я тебе сама сказала, а то ты трубку не берёшь.
Серёга почувствовал, как горячая волна стыда поднимается от шеи к щекам. Мать третий раз замуж выходила за мужика моложе её на десять лет. И да, он не брал трубку, когда она звонила.
— Я не хотел, чтобы она тебя доставала...
— Но хотел, чтобы я изворачивалась перед тобой, как нашкодившая школьница? — она выпрямилась, вдруг став выше ростом. — Знаешь, что самое паршивое? Я ведь правда везде одна. У Мишки температура — я одна. Крыша потекла — я одна. Он в садике кому-то нос разбил — я одна на ковре у заведующей...
Серёга вдруг осознал, что она говорит совсем не о цветах. И даже не о матери.
— Инн... мы же решили, что так лучше будет. Я там больше зарабатываю.
— Лучше для кого? — она вдруг подняла на него покрасневшие глаза. — Для тебя? Для Мишки? Или для соседа с девятого, который рядом оказался, когда розетка загорелась?
— Инна...
— Знаешь, что Мишка сказал, когда ты приехал? — она обхватила себя руками, словно замёрзла. — Спросил, надолго ли дядя Серёжа в гости.
Серёгу будто под дых ударили.
— Дядя...?
— Да, дядя, — она опустила глаза. — Он тебя почти не помнит, Серёж. Только по фоткам.
На балкон заглянул Мишка:
— Мааам, я хочу кушать!
— Иди на кухню, солнышко, я сейчас, — Инкин голос мгновенно изменился — стал мягким, певучим.
Мишка глянул на Серёгу исподлобья и убежал.
— Надо ужин готовить, — она двинулась к двери.
— Инна, погоди, — он схватил её за руку.
Она остановилась, не глядя на него.
— Я не хочу быть дядей Серёжей.
Она подняла на него глаза:
— А кем хочешь быть?
— Отцом. Мужем. Мне осталось три вахты до конца контракта.
— И что потом? — в её голосе не было надежды, только усталость.
— Потом... буду искать что-нибудь здесь. Пусть меньше денег, но дома.
Она смотрела на него долго, изучающе, будто видела впервые.
— Знаешь, — наконец сказала она, — у нас теперь окно на кухне не закрывается. Вечно дует. Починишь?
Он моргнул, не понимая.
— Да, конечно...
— И знаешь, — она вдруг улыбнулась — слабо, но улыбнулась, — этому соседу с девятого и правда семьдесят. И он правда подарил мне орхидею. Только она... не прижилась. А новую привезут на следующей неделе. Останешься — увидишь сам.
Она развернулась и ушла на кухню, где загремела посудой и заворковала с Мишкой. А Серёга остался стоять на балконе, глядя на чёрную иномарку соседа внизу, чувствуя себя одновременно опустошённым и странно... дома. Впервые за долгое время.
— Папа! — донёсся с кухни голос Мишки. — Ты будешь морковку?
— Буду, сынок, — отозвался он, и добавил тише, сам для себя: — Буду.