Тишина. Она витает в воздухе, пропитанном дыханием кристаллических льдов, что шепчутся в горных расщелинах. Озеро, словно зачарованное стекло, растворяет небо в своей глубине. Берёзы, золотые факелы, роняют листву в воду, а ели-стражи не моргают изумрудными ресницами. Даже бледные ветви, подобные оленьим рогам, тянутся к отражению — будто хотят ухватить ускользающее лето. Здесь время замедляет шаг, и осень пишет свою поэзию охрой и багрянцем.
Лето
Там, где тени плетут кружева из солнечных зайчиков, рождается иная жизнь. Белые цветы, меньше детского ногтя, рассыпаны по изумрудному бархату мхов звёздной пылью. Каждый венчик — лунный челн, плывущий в океане папоротников. Листья-ладони карликовых ив укрывают этот мирок от ветров, а сухие ветви служат мостиками для лесных духов. Воздух здесь густой, зелёный, словно его можно пить. Север не балует пышностью, но в его складках прячутся целые вселенные.
Стойкость ромашек
Скалистая почва, сухая и бесприютная. Но лето оставило здесь свой автограф: горстку неказистых цветков, белых как северное сияние. Их лепестки — паруса, поймавшие солнце, жёлтые сердцевины — крошечные солнца, зажжённые вопреки камням. За спиной у них колышется море колючих трав, а на горизонте дремлют озёра, прикрытые ресницами невысокого кустарника. Местный геолог с потёртым блокнотом как-то сказал: «На Севере даже нежность бывает упрямой». Эти цветы — словно руны, высеченные ветром на граните вечности.
Огненный шёпот в чаще
Июльский зной пробирается сквозь частокол листвы, и среди зелёного хаоса вспыхивает огонёк — одинокий оранжевый цветок. Его лепестки, как языки пламени, танцуют в луче света, пробившемся сквозь свод кроны. Рядом белеет еще цветок-скромница, будто пенка на волне трав. Ветер шевелит стебли, и кажется, будто лес дышит: вдох — и шелестит тысячей листьев, выдох — и пахнет смолой и влажным камнем. Северная чаща никогда не спит; она лишь прикрывает глаза на миг, чтобы сохранить в памяти это мгновение — яркое, как ягода морошки на снегу.
Пламя среди камней
Оранжевые чаши цветов пылают среди серых валунов. Их лепестки — языки костра, разведённого вопреки холодным туманам. Каждый бутон кричит краской, смешной и прекрасной на этой скупой земле. Они похожи на те самые огни, что зажигают в окнах, когда путник бредёт через метель. Только здесь маяки живые, и корни их уходят глубоко — в вечную мерзлоту, которая тоже иногда мечтает о лете.
Солнечные часы
Два золотых диска, выкованных из самого светлого июльского дня. Один — круг совершенный, второй — серп молодого месяца. Их стебли-стрелки показывают время цветения: короткое, как прыжок оленя через ручей. Они поворачивают головки к солнцу, даже когда оно прячется за листвой карликовых берёз. Знают, что завтра уже может прийти первый иней, и спешат выплеснуть жёлтый свет на подол тундры.
Ягода-солнце
В болотном ложе, где мох стелется шёлковым пологом, светятся янтарные капли. Морошка — осколки северного сияния, зажатые в горсти земли. Сперва багровые, как стыдливый рассвет, они плавятся в злато, пропитанное сиянием бесконечных летних зорь. Каждая ягода — звено между солнцем и сыростью топи: сладость, выкованная в туманных кузнях, кислинка — лёгкий укус ветра с ледяных полей. Листья-паутинки, нежнее оленьего дыхания, укрывают клад от чужих глаз. Знаешь — скоро придут медведи, ворча и чавкая эту солнечную мякоть. А пока ягоды звенят беззвучием, будто ледяные колокольчики на стеблях. Морошка не вспыхивает — тлеет, как уголь под пеплом августа, напоминая: даже в тундре лето носит огненный венец.
Слёзы лиственницы
Роса на хвое — утренняя молитва тайги. Капли свисают с игл, как серебряные колокольчики, каждое — целая вселенная с перевёрнутыми горами и небом. Смоляные потёки на сосновой коре блестят, словно древние руны. В этом царстве хрусталя и терпкого запаха время останавливается. Знаешь, что к полудню всё исчезнет, но именно так Север и говорит: «Смотри, дышу, живу. И это — навсегда».
Ковёр Идунн
Луг разворачивает зелёный свиток, расшитый жёлтыми лютиками и фиолетовыми колокольчиками. Это карта лета: тут — солнечная поляна, там — тенистый изгиб ручья. Каждый стебель тянется вверх, как мачта корабля, а цветы — флаги завоёванных земель. Воздух дрожит от жужжания шмелей, толстых, как шишки. Север не скупится на краски, когда рисует своё единственное тёплое полотно.
Можжевельник
Холодным утром, когда иней ещё цепляется за кончики сосновых игл, ветка протягивает ларец с сапфирами. Голубые ягоды — застывшие капли полярного неба, а острые листья-иглы шьют узор, знакомый лишь северным ветрам. Кора, шершавая, как медвежья шкура, хранит память о летних грозах. Даже в сизом мареве рассвета эти бусинки не гаснут — словно звёзды, решившие спуститься погреться в дыхании мха.
(Все фото из открытых источников)