Глава 2.
Время шло. С момента нашего знакомства прошло около трёх дней. Я периодически видел Люцию в окопах — столь же высокую, закрытую под бронёй догм и керамита, — но сами по себе они дислоцировались чуть дальше от нас. Что заставляло думать, всё ли с ней хорошо. Каждый вечер я обращался к Императору, смотря в серое небо, и просил, чтобы Он уберёг её от скверны.
На удивление, все эти три дня было затишье, если не считать очень коротких боевых стычек разведки и некоторых корпусов пехоты с хаоситами, да пары часов обильного проливного дождя, чему мы радовались, потому что дождь всегда смывает кровь с земли и становится хоть немного чище. Однако командование этому было не очень радо, считая, что враг готовит последний удар, как говорили нам комиссары.
Все три дня я думал только о Люции, в надежде увидеть её ещё раз, ведь её присутствие въелось в меня как запах лучших воспоминаний жизни. И вот четвёртого дня, сырым, холодным, ранним утром, я смотрел на мир среди луговых равнин, что были усеяны воронками от взрывов, с видом на скалистые горы и густой пугающий лес вдали, стоя у линии защитного бруствера, держа в руках горячий напиток из суррогата кофе и думая о Люции.
И тут, словно сам Император меня услышал и моё упорное думание наконец дало сбой и материализовало галлюцинацию, сзади раздался негромкий, но чёткий звук — не голос, а знакомый лязг брони о стальную балку укрепления. Я обернулся, чуть не поперхнувшись и не выронив свою кружку, — там стояла та самая непоколебимая доминиона, всё с тем же ярким цветом рыжего золота и аккуратной закольцованной прядью.
Л– Здравствуй, Гирон. — (Её голос был тише обычного, без металлического отзвука брони. Просто голос.)
Г– Здравствуй, Люция. — (Я кивнул, не в силах оторвать взгляд.) Рад видеть тебя в добром здравии. Как… как ты?
Л– Интересный вопрос. — (Она слегка наклонила голову.) Мы все здесь заняты одним делом: защитой Империума, который ненавидят лишь за то, что он не сдаётся. Но те твои слова… Они звучали в моей голове, как эхо в пустом соборе. Ты меня удивил. И смутил.
Г– Люция, — (я сделал шаг вперёд, нарушая дистанцию, которую обычно соблюдают с дочерями императора.) Я был восхищён тобой тогда. Остаюсь восхищённым и сейчас. И поэтому повторю, даже если за это меня отправят в штрафную роту: ты — самое прекрасное, что я видел на этой проклятой планете.
Я смотрел на её каменное, непроницаемое лицо. Но в глубине голубых глаз, тех самых, что видели столько миров, плескалось настоящее смятение.
Л– Ты первый, — (она выдохнула) — кто осмелился сказать мне нечто… столь личное. Не о вере, не о долге. О… внешности. Это странно.
Г– А что я теряю? — (Я развёл руками, показывая на окопы вокруг.) Мой дом — мой полк, и он может стать моей могилой завтра. Голову? Её могут снести и без казни. Жизнь гвардейца — расходный материал в отчёте какого-нибудь чиновника с Терры. Нас не считают, нас списывают.
Л– (Голос её зазвенел, как сталь.) Вы нужны Императору! Каждая душа, каждая капля крови на этой линии — Его воля!
Г– (Улыбнулся, но без веселья.) Ты права. Именно эта мысль и заставляет нас, гвардейцев, лезть в самое пекло. Но иногда… иногда хочется быть нужным не только Империуму, а кому-то ещё.
Л– (Её взгляд смягчился, оценивающе.) Ты хороший солдат, Гирон. Упрямый. И, на удивление… честный. Даже если эта честность граничит с безумием.
Г– Могу считать это… одобрением?
Л– (Короткий, почти невидимый кивок.) При твоём желании. Но не записывай это в устав.
Она усмехнулась. Не просто движением губ, а искрой в глазах. По моей спине пробежали мурашки — не от страха, а от того, что я увидел эту искру. Мы стояли, смотря друг другу в глаза. Она была выше, и этот перепад в пять сантиметров ощущался, как разница между смертным и полубогиней. Но в этот момент это не смущало, а скорей будоражило разум, как перед первыми учебными стрельбами из автопушки.
Г– Я думал о тебе. И могу сказать, что затосковал. Как по чему-то… долгожданному и настоящему.
Л– (Её брови слегка сдвинулись.) Мне стоит беспокоиться, что это как-то скажется на твоей службе? На твоём долге?
Г– Нет. — *(Я покачал головой.) Это делает мой долг осмысленным. Позволишь…
Я протянул руку, ладонью вверх — не для рукопожатия, а как предлагая выбор. Она смотрела на мою руку, потом на моё лицо. Потом, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, положила свою руку поверх моей. В её перчатке — я почувствовал под кожей и тканью очертания её ладони, форму костяшек. И запах — не просто воска и пороха. Под ним — запах кожи, пота, металла и чего-то неуловимого, чисто её.
Г– Позволь посмотреть. (Она, не отпуская руки, повернула голову, подставив затягивающийся шрам. Я наклонился, внимательно изучая рану.)
Г– Заживает. Крепкая ты, однако. И медик не понадобился.
Л– Почему? — *(спросила она, не меняя позы.) Почему ты тогда помог? Нас считают неуязвимыми. Над нами не склоняются с бинтами. Над нами читают литании.
Г– Потому что под символом — всегда тот, кто его создаёт. Под литанией — сердце, которое бьётся. — (Я посмотрел ей в глаза сбоку.) Ты в первую очередь человек, но умеешь превозмогать боль ради больших целей, в том и есть разница между сестрой и гвардейцем.
Л– (Она отвела взгляд, но её пальцы слегка сжали мою ладонь.) Нам дали передышку. На несколько часов. Келии пусты, книг нет. А из всех новых лиц… я запомнила только твоё. И не понимаю, почему.
От этих слов по моему лицу растеклась дурацкая, неконтролируемая улыбка. Я попытался сдержать её, скривив губы, но Люция видела. И тогда, отвернувшись, чтобы скрыть своё выражение, она тоже позволила уголку рта дрогнуть — на миг, на одно мгновение, став не сестрой битв, а просто девушкой, которой сделали что-то приятное.
Л– Мне пора, Гирон. — (Она мягко высвободила руку.) Час молитвы.
Г– Спасибо. — (Я сказал это тихо, глядя ей вслед.) Что пришла. Теперь я знаю, что Сёстры тоже улыбаются.
Л– (Она уже отходила, но обернулась через плечо.) Была рада. По-человечески.
В тот день я больше ни о чём не думал, кроме как о Люции. День шёл на удивление размеренно, но я не думал, что, когда начнёт смеркаться, случится то, после чего все мои счастливые дни покатятся вниз по наклонной…
К нам в блиндаж вбежал комиссар со словами:
К– Гвардейцы, подъём! Разведгруппа попала в мясорубку! У них данные о всех возможных противниках на предстоящие бои, и, хвала Императору, если мы успеем их сейчас вытащить.
Мы слетели с коек, как подброшенные взрывной волной. Схватив лазганы, вывалились наружу. К стационарной автопушке подбежали втроём — сдёрнули её с креплений, подхватили треногу и, матерясь сквозь зубы от натуги, поволокли к стоящей неподалёку «Валькирии». Тяжесть вдавливала каблуки в грязь, но адреналин нёс и нас, и автопушку. Мы набились в десантный отсек, как патроны в магазин. Двери захлопнулись, и машина, взревев двигателями, рванула в небо.
(Хочу уточнить: я не называю имена своих товарищей просто ради их безопасности, если вдруг эти записи попадут не в те руки.)
По пути к месту эвакуации группы по нам отработали с ПВО-установки — но удар пришёлся по касательной крыла, корабль тряхнуло так, что мы повалились друг на друга. А сквозь грохот двигателей пробился вой сирен и запах горелой проводки. В тот же момент я непроизвольно высказался:
Г– Хвала Омниссии, эта птичка ещё в воздухе и крылья на месте.
За моими словами последовал приказ комиссара: «Гвардейцы, приготовиться! Мы подлетаем к месту назначения.»
К– Касательное попадание, даже какое-то слабенькое ПВО у еретиков. Ну что, верные сыны Императора? Приготовиться!
Г– Товарищ комиссар, а где конкретно эта точка?
К– В глубине Иерихонского леса. У чёрта на рогах, прямо под носом у противника. Вопросы?
Г– (Отчеканил с улыбкой.) Ни единого!
Вопросов не было. Только лязг передёргиваемых затворов и стук сердец, которые пытались пробить грудные пластины. «Валькирия» резко пошла на снижение. Зазеленился свет над трапом. Лязгнули замки — и в лицо ударил промозглый, влажный воздух леса, смешанный с запахом дыма и свежей крови.
Мы высыпали наружу, рассыпаясь веером. Тренога с лязгом встала на сырую землю. Я сел на одно колено, поймал в прицел линию леса, взвёл затвор. В лесу стояла мертвая тишина, что было удивительно, но тишина была не долгой.
Из глубины леса стали доноситься взрывы и виднелись вспышки выстрелов.
К– Огонь по готовности!
Скомандовал наш комиссар, и как только наша разведгруппа, укрываясь от выстрелов и ломая кусты, появилась в поле зрения, ребята открыли прицельный огонь по еретикам.
Я вжался в приклад. Палец замер на гашетке. Моя кисть стала наполняться горячей кровью, а рукоятка автопушки взмокла и стала влажной, от чего я вцепился в неё ещё сильней.
Г– (Шепотом, как молитву.) Давай… давай… ещё чуть-чуть… да будет воля Твоя, да станет рука моя тяжелее молота, что бьёт по наковальне войны, дабы я мог разить врагов Твоих…
Наши ребята подбегали всё ближе и ближе. И как только они достигли наших позиций, я прокричал:
— За Императора-а-а! — и нажал на гашетку.
Громкий грохот разнёсся по лесу, скашивая еретиков вместе с деревьями. Казалось, выстрелы автопушки освещали весь лес. Вся орда противника, движущаяся на нас, была перемолота в куски мяса. Понадобилось всего пару секунд, чтобы уничтожить около сотни хаоситов.
Секундное промедление — и запах пороха вперемешку с запахом внутренностей хаоситов ударил в нос.
К– Отлично! Грузимся, грузимся, грузимся!
Как только мы поняли, что враг остановлен, мы рванули обратно на «Валькирию». В спешке я не заметил, как во время погрузки схватил автопушку за раскалённый ствол и вскрикнул от боли, потому что алая сталь прожгла перчатку и оставила напоминание об этой ночи. Но мы смогли затащить автопушку в корабль и покинуть место. Обратно я уже летел, прижимая обожжённую руку к груди.
Просто чтобы вы понимали: каждый гвардеец носит перчатки, способные выдержать температуру раскалённых углей, но раскалённый ствол прожёг даже их.
Так заканчивались четвёртые сутки моего «Мгновения любви».
Спустя время мы уже высаживались снова у наших позиций. Радость вроде была, но в тот же момент мы были угрюмые — просто потому, что до нас добежало всего трое из разведгруппы, а уходило их десять. Ценой семи жизней они вырвали разведданные прямо из лап противника. Казалось, цена минимальна, но скорбь всё равно присутствовала.
Выйдя из «Валькирии», я побрёл к окопам. Над головой висела глубокая, двух лунная ночь — луны Вакса смотрели на нас, как два холодных сгустка плазмы. Спустившись в траншеи, я направился в лазарет. Медик возился с ранеными, но я перехватил его взгляд.
Г– Брат, подлатай. Ожог. За ствол схватился в горячке.
(Он осмотрел мою руку, хмыкнул, достал антисептик и начал обработку. И почти сразу — вопрос, от которого у меня ёкнуло под сердцем, так будто там что-то было.)
М– Гирон, а где твой порошок? Я же тебе два пакета выдал. Лично.
Г– Один — на раненого потратил. А второй... — (я сделал вид, что вспоминаю) — наверное, в суете выпал. Или посеял где-то на позициях.
М– (Он не поднял головы, но его голос стал напряжённым.) Может быть. Просто... заметил я у одной из сестёр битв трещину на шлеме. И на лице — стяжки нашего образца. Не находишь странным совпадением?
(Тишина. Только треск разрываемого бинта прозвучал в повисшей тишине.)
Г– Может, кто-то помог. Разве запрещено помогать воинам Императора?
М– Нет. — (Он посмотрел мне прямо в глаза.) Не запрещено. Но я должен знать, что помощь оказана по правилам. Я — медик. Если выяснится, что кто-то ушёл в бой без снаряжения, которое я должен был выдать, мне влепят выговор. Или расстреляют за халатность.
(Внутри меня всё сжалось. Две мысли бились, как звери в клетке: сказать всё или сказать только то, что он хочет услышать. Я выбрал второе.)
Г– Ладно. Это я помог ей. Предложил — она согласилась. Чтобы быстрее.
М– (Кивнул, и напряжение в его плечах спало.) Что ж, хоть правду сказал. Не бойся, доносить я точно не стану, это даже правильно, что помог. Мне ваше общение... или что там у вас... не доставляет проблем. Мне нужно, чтобы гвардейцы, за которых я в ответе, возвращались живыми. — (Он достал два новеньких пакета, бросил мне на колени.) Держи. И забудем.
Г– Спасибо, брат.
(Он закончил перевязку, вколол анестезию, и я вышел.)
Выходя из лазарета, меня встретила ночь — холодом и далёкой канонадой артиллерии. Я побрёл к своей койке, сжимая в кармане новые пакеты. Страх ещё колотился где-то в груди — не за себя, а за неё. Хорошо, что всё обошлось, подумалось мне тогда. Дойдя до своей койки, я просто упал на неё и выключился от усталости.
Сон пришёл тяжёлый, как леманрус, что пробирается через болото. Меня мучил кошмар: будто меня рвут на части — не люди, не оружие, а что-то бесформенное, тёмное, дышащее варпом. Я кричал, но беззвучно. А потом мир взорвался.
Я вскочил на койке — вокруг паника. Кто-то хватал лазганы, кто-то просто выбегал, сжимая ножи. В блиндаже воняло гарью. Я нашарил рукой каску, схватил её — и понял, что мой лазган исчез. Кто-то в панике прихватил его.
— Вот чёрт! — выругался я, выхватывая лаз-пистолет из кобуры.
Наружу я вылетел, уже стреляя. Окопы пылали. Вспышки лазганов резали утренний туман, крики смешивались с рёвом врагов. Я выстрелил в бегущую тень — она рухнула, но на её месте возникли две другие.
Двинувшись по траншее, я завернул за угол — и остановился. Внутри меня всё оборвалось.
Прямо передо мной стоял он. Космодесантник Хаоса. Красная броня, чёрные шипы, кровавая пасть на груди, которая, казалось, дышала. Он был огромен — выше орка, шире химеры. Его шлем был похож на череп, а из стыков доспеха сочился тусклый, больной свет.
Я не мог пошевелиться. Не мог поднять пистолет. Не мог даже закричать. В голове билась только одна, бесполезная мысль: «Мой лазган... его у меня нет...»
Но сквозь оцепенение прорвался тот самый инстинкт и желание жить, что заставляет бороться там, где шансов нет. Я перевёл взгляд вниз — и увидел гранату. Она лежала у ног мёртвого гвардейца, ещё не активированная. Чья-то ошибка. Чей-то подарок судьбы. Резко подобрав гранату, я рванул кольцо — и швырнул прямо под ноги предателю.
Взрыв ударил по ушам, осыпав меня землёй и осколками. Космодесантник пошатнулся, взревел — не от боли, а от ярости. Развернувшись, я побежал. Не разбирая пути, не думая о направлении — только прочь, только бы не догнал, только бы успеть... Меня гнал внутренний голос: «Он догонит! Он ведь догонит, быстрей, пёс плешивый, быстрей...»
Увидев вход на склад, я бросился туда, забежал внутрь — и в дверной проём пришёлся удар. Космодесантник хаоса, этот чертов предатель, не пролез в дверь. Сказать, что я был счастлив, — ничего не сказать.
На складе я схватил заряд ракетницы, зарядил его в установку, вскинул на плечо и выстрелил в урода, что пытался меня достать. Тот свалился замертво, с огромной дырой в груди.
— Вот о чём говорили комиссары, — пронеслось в моей голове.
Я взял побольше зарядов и поспешил на помощь товарищам. Выбежав на улицу, я услышал слова, которые стали моим утешением — голос Канониссы, чёткий, как удар колокола: «Император, одари меня Твоим праведным гневом и Твоей яростной силой. Да стану я бурей, что сметёт врагов, оскорбляющих Твой взор.» Литания войны. Она ударила в грудь, как заряд адреналина. Я ринулся в сторону этого голоса и, встретившись с подразделением сестёр битв, выпалил, перекрикивая грохот:
Г– Сестра! Я могу быть полезен! У меня есть орудие против десанта хаоса!
С– (Даже не обернувшись.) Хорошо. Иди с подразделением Доминиона. Очистите окопы праведным огнём. Я пристроился за ними, сжимая ракетницу.
И тут одна из сестёр резко отдёрнула меня за броню в боковой проход, прижала к стенке — и подняла забрало.
Г– Люция! — (сердце пропустило удар.) — Это ты!
Л– А кто ещё, по-твоему, станет таскать за собой такого гвардейца, который похож на труса едва ли? — Она улыбнулась — быстрой, напряжённой улыбкой, которая исчезла так же мгновенно, как и появилась. Ты цел?
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. И тут, не думая, просто подчиняясь какому-то дикому, запретному порыву, что вырывался из груди от радости её присутствия, — обнял её.
Она замерла. Всё её тело — сталь, керамит и догма — окаменело на секунду, как статуя на Терре. А потом, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, её рука в броне легла мне на спину. Не в ответ, нет. Скорее — в растерянности от случившегося.
Л– Хватит, — (выдохнула она, отстраняясь.) Потом. Мы нужны Императору.
И мы ринулись вперёд.
Когда мы натыкались на десант хаоса, разговор был коротким. Сёстры заливали их свинцом из болтеров — методично, без паники, словно их руку направляло что-то иное, их руки не дрожали, как у простого гвардейца, их вёл сам Император. А я уже потом пускал заряд и стирал выродка из реальности. За секунду. Без сожалений.
Бои шли до самой ночи. Я почти всегда был рядом с Люцией. И каждый раз, когда она бросалась в рукопашную, моё сердце останавливалось. Но она двигалась, как ангел огненной смерти — порывистая, жёсткая, без единого лишнего жеста. Её меч, украшенный золотым черепом, пел, разрубая плоть и керамит.
К ночи бой стих. Враг отступил — не побеждённый, а просто перегруппировывающийся. У меня появился шанс оглядеться. Повсюду была разрушенная техника. «Химеры» с вырванными боками, «Леманрусы», стоящие на сгоревших траках. Технику противника даже понять было невозможно — груды металла, которые двигались и стреляли по воле чего-то тёмного. Горы трупов. В прямом смысле. Я стоял по щиколотку в жиже из крови, земли и того, чем люди перестают быть людьми.
Недалеко от окопов возвышался курган из тел хаоситов. На его вершине, как завершение картины, лежал космодесантник хаоса — уже не так опасный, но всё ещё жуткий. В его груди торчали два флага: наш, Астромилитарум, и их — Адептус Сороритас. Кто-то водрузил их туда. Победа. Но пахла она одинаково — гарью и смертью.
Я тяжело выдохнул и побрёл к окопам.
Спустившись в траншеи, я перешагивал через тела. Хаоситы. Гвардейцы. Сёстры. Все смешались в этой грязи, как в одной общей могиле. Только Император знает, как мы устояли в той бойне.
Люция исчезла — её отозвала Канонисса. Так закончился пятый день.
Ночью я не спал. Никто не спал. Во сне тебя могли просто зарезать. Все ждали новой волны. Убирать трупы было некогда. Мы собрали только тех, кто лежал в траншеях. Тела на равнинах остались гнить — изуродованные, неузнаваемые, без опознавательных знаков.
После этой «уборки» я сел у своего блиндажа на ящик из-под снарядов. Открыл флягу. Сделал глоток. Вода была тёплой и пахла железом.
Я облокотился на стенку и закрыл глаза. В голове мелькали фрагменты боя, взрывы, крики. Но сквозь них — всё время она, её глаза. Рыжие волосы, собранные в пучок, из которого выбивалась та самая прядь с металлическим кольцом. Она стала моим якорем, моим светом среди тьмы в этом хаосе. Я рисовал в памяти её лицо. Острое, с аккуратным носом, с нежными щеками — теми самыми, которых я коснулся, когда обрабатывал рану. Я плыл во сне, словно имперский корабль в пустоте космоса.
Л– Гирон!
Вздрогнув, распахнул глаза. Она стояла передо мной, как видение, сотканное из тысячи снов.
Г– (Я поспешно снял шлем.) Прости... задумался. Бой из головы не идёт.
Она села рядом. Ближе, чем обычно. Гораздо ближе, из-за чего я слегка даже напрягся.
Л– Сколько? — (тихо, почти шёпотом спросила она.)
Г– Больше четырёхсот. Только лёгкая пехота. А у вас?
Л– Двести пятьдесят сестёр. И одна Командующая. — Она произнесла это без эмоций, но я услышал ноту скорби под сталью голоса.
Г– Император помнит всех. И мы сами должны помнить: их жизни отданы не напрасно, мы бьёмся именно ради того, чтобы это отродье не дошло до других миров.
Она взглянула на меня, и в её глазах я увидел благодарность.
Л– А ты? Как сам?
Г– (Я слегка усмехнулся.) Ссадины. Посмотрю — и ты в полном порядке.
Л– Да, как иначе. — Она помолчала, потом добавила: — Гирон, для меня честь сражаться рядом с тобой. Ты очень храбрый. Несмотря на свой... небольшой размер перед десантниками хаоса.
Г– Это взаимно. — Мой голос дрогнул от искренности, которую я не мог скрыть. Я набрался смелости и взял её за руку. Она не отдёрнула. Сжала в ответ. Крепко.
Г– Люция... я рад, что ты цела. И что мы сейчас сидим здесь. Вместе.
Л– (Она чуть улыбнулась.) Я понимаю. Мне самой становилось не по себе, когда я думала, что ты мог погибнуть.
Г– (Я усмехнулся.) Ну, как видишь — такие как я не дохнут. Значит, я всё ещё с тобой.
Мы соприкоснулись лбами. Её дыхание было тёплым на моей коже. Я потянулся к ней — она подала́сь вперёд, навстречу. Но в последний миг, когда наши губы уже почти коснулись, она резко отвернулась. Не от страха. Не от отвращения. От чего-то большего.
Я не растерялся — поцеловал её в щёку. Туда, где остался след от шрама.
Она замерла. Всё её тело стало твёрдым, как её броня. Глаза расширились. Лицо залилось краской — я видел это даже в темноте. Её руки дрожали. Она не отпускала мою ладонь, но и не двигалась, парализованная тем, что только что произошло.
Л– (Голос сорвался, стал чужим, почти детским.) Я.… мне...
Она встала. Внезапно. Резко. Как будто спасаясь от огня.
Л– Прости, Гирон. Мне... мне пора. Нужно почистить оружие. И помолиться.
Г– Люция... — Я не успел сказать больше. Она уже ушла, растворилась в темноте, быстрая и бесшумная, как тень.
Я остался сидеть, глядя в пустоту. В голове билась одна, неотвязная мысль: «Час молитвы ещё не скоро. Все сёстры сейчас на позициях. Почему она ушла? Что я сделал не так?» Я просидел до утра. Не сомкнув глаз.