Когда речь заходит о Леониде Андрееве, чаще всего вспоминают его тексты – мрачные, тревожные, наполненные беспощадной психологией. «Рассказ о семи повешенных», «Иуда Искариот», «Тьма»... Его называли самым тёмным из русских писателей начала XX века. И сам он, похоже, не стремился это опровергнуть. Но за образом трагика скрывался человек, одержимый фотографией – её техникой, химией, светом, цветом, мгновением.
Эта страсть поразительно контрастировала с его прозой, в которой царит безысходность. Между строк его произведений и кадрами, снятыми через автохром, будто существовали два разных человека. Один создавал беспросветную драму, другой с восхищением ловил через фотокамеру солнечный отблески на лице ребёнка. Андреев сделал не меньше 440 снимков, на которых запечатлел не только быт своей семьи, но и близких, друзей, коллег – Репина, Чуковского, Алексея Толстого.
Неудержимый фотограф
В начале XX века Андреев одним из первых опробовал в России передовые технологии цветной фотографии. Но начинал он с простых чёрно-белых фотоаппаратов Kodak – камер-пеналов и стереофотоаппаратов. В 1908 году в его руки попали первые автохромные пластины, запатентованные братьями Люмьер. Цветная фотография только-только вошла в мир, и Андреев мгновенно понял, насколько она способна изменять восприятие реальности.
Он снимал как одержимый – часами, днями, без оглядки на обстоятельства. Его друзья вспоминали, как он бегал по саду с камерой, упрашивая всех позировать, или выносил фотоаппарат на мороз, чтобы поймать нужный свет. Дом Андреева напоминал одновременно студию, тёмную лабораторию (под лестницей) и выставочный зал: всё было заставлено фотоаппаратами, стёклами, химикатами, проявителями. Его жена и дети привыкли к тому, что камера – часть семейного быта, а вспышка магниевой пыли может осветить завтрак.
Он стал почти фанатиком цветной фотографии – в России он был одним из первых, кто не просто попробовал, но довёл до мастерства этот сложный и капризный процесс. Пейзажи в его снимках будто дышат: зелёные туманы, свет сквозь ветви, мягкие силуэты. Особенно впечатляют портреты: в них нет напряжения – только доверие и тишина. Ни позы, ни вычурности. Только человек и взгляд. Портреты близких – это его вторая проза, только без слов.
Он фотографировал всё: игры детей, домашних животных, чайные посиделки, лица друзей в полоборота, берёзы на рассвете, облака над домом. Эти снимки не предназначались для выставок – они были попыткой удержать мгновение, сохранить ускользающий мир: дом, в котором всё ещё живы его дети и жена, лица друзей, которых он вскоре потеряет. Андреев верил: фотография – не просто хобби, а акт сохранения человечности. «Если бы я был царём, я бы всех заставил фотографировать», – говорил он. Не ради искусства, а ради памяти.
Благодаря усилиям архивистов большая часть его фотоархива (более 300 автохромов) была спасена и хранится сегодня в Лидсском университете в Великобритании, другая часть – в Орловском музее. В 1989 году мир увидел альбом «Леонид Андреев. Фотографии, выполненные русским писателем». Снимки, которым больше ста лет, до сих пор дышат и смотрят на нас изнутри своего времени. Они удивительно живые, как будто не хотят быть прошлым.
Андреев вне кадра
Страсть к фотографии – не единственный неожиданный штрих к портрету Леонида Андреева. Он был человеком крайностей, постоянно балансирующим между восторгом и отчаянием. В юности он лёг между рельсами, чтобы «испытать волю», в зрелости переживал тяжёлые приступы депрессии, дважды пытался свести счёты с жизнью из-за неразделённой любви. Смерть жены стала для него ударом, после которого он уже не смог восстановиться полностью.
Его литературный дебют начался с судебных отчётов и фельетонов. А однажды, чтобы разжалобить суд при защите клиента, он выступал в одолженном фраке, который был ему мал: драматичная речь провалилась, потому что Андреев не мог поднять платок, не вызвав смеха у присяжных.
Он был одновременно любимцем публики и внутренним изгнанником. Андреев не боялся писать о том, что других отталкивало и пугало. Его «Бездна» стала литературной сенсацией, хотя и вызвала шквал обвинений – критики назвали её «образцовой гнусностью». Во всех его героях есть внутренний надлом, скрытая ярость, страдание, которое невозможно выразить до конца. Всё, что он делал, будь то проза, фотография, публичное письмо, он делал на пределе.
Андреев не боялся быть неудобным, не боялся быть лиричным. Не боялся смотреть и заставлять других смотреть – в лицо жизни, которая отражалась в густых мрачных текстах и цветных фотоснимках. После смерти Толстого его называли «первым в русской литературе». Горький поддерживал его, Чехов одобрял, Лавкрафт им восхищался. Но ни одна из дружеских связей не спасала его от одиночества. Он презирал условности, остро чувствовал лицемерие – и в политике, и в искусстве. После революции 1917 года он осудил большевиков и оказался в изоляции – физической и творческой. Умер Андреев в эмиграции.