В основе российского семейного права XIX в. лежал принцип главенства мужчины в семье и личной подчиненности ему женщины. Муж имел приоритетное право на воспитание детей, но главное – жене без его согласия не выдавался отдельный вид на жительство. Таким образом, она фактически не имела права покидать семейный очаг. При этом законодательство того времени оказалось не в состоянии оградить ее от физического насилия со стороны супруга: в качестве наказания для последнего предусматривалось церковное покаяние, или кратковременный арест. Основанием для развода постоянные истязания со стороны мужа быть не могли. Церковный суд признавал лишь три веских причины для расторжения брака: доказанное прелюбодеяние, судебное наказание с «лишением всех прав состояния» и ссылкой в Сибирь, и наконец, «безвестное отсутствие» одного из супругов. Самовольное расторжение брака по согласию сторон категорически запрещалось.
При этом женщина имела определенные имущественные права – в ее полной собственности находилось как приданное, так и все имущество, приобретенное ею во время замужества. Этот замкнутый круг семейной жизни при «домохозяине» порождал движение за «эмансипацию» (полное освобождение жены от власти мужа). Особенно усиливается это движение после «великих реформ» Александра II, сформировавших некоторые элементы гражданского правосознания даже у низших категорий населения – мещан и крестьян. В последней четверти ΧΙΧ в. суды все больше вынуждены заниматься жалобами жен на «жестокое обращение» со стороны мужей. Как правило, исходили они со стороны женщин, имевших «свободный нрав», поддержку со стороны родителей и знакомых, а нередко – еще и грамотных.
Например, пучежская мещанка Ольга Алексеевна Чернонебова 5 августа 1871 г. жаловалась на своего мужа Михаила Андреевича, который уже был судим за «дерзкое обращение с ней». От старых привычек муж не отказался: регулярно являлся домой в пьяном виде, требовал у жены якобы занятых у него денег и «без всякой осторожности бил и тиранил ее». Супруг все отрицал, но оказался уличен показаниями свидетелей. Соседка А.И. Попова неоднократно видела, как пьяный Чернонебов избивал жену, Е.М. Копылова и А.М. Теперская слышали крики о помощи из дома Чернонебовых: «Батюшки, за что меня бьешь?». Характерно, что единственный мужчина, названный пострадавшей в качестве свидетеля – мещанин И.В. Кондаков – утверждал, что никогда избиений не наблюдал. На суде 4 февраля 1872 г., вопреки обычной практике в подобных делах, примирения не произошло. Чернонебов утверждал, что жену не бил, а лишь «взял за платок» в ходе семейной ссоры – супруга якобы «ругалась, плевала ему в лицо и говорила, что он ее не стоит, что он нищий и жить с ним она не хочет». Но приоритет все же был отдан показаниям свидетелей – виновный оказался приговорен к трехмесячному аресту.
В апелляционной жалобе, поданной через две недели, Чернонебов утверждал, что свидетельницы – лучшие подруги и «хлебосолки» жены, так что верить им не следует. Крики из дома о побоях его супругой якобы «производились умышленно с целью оклеветания» невинного мужа. А причиной всему – желание жены развестись с ним «по настоянию своих родных». В результате Ольга в последние два года семейной жизни «вышла у него из повиновения по хозяйству и изъявляет ненависть и нелюбовь». Он же никогда ее и пальцем не тронул, а лишь уговаривал «оставить злобу и не слушать посторонних, желающих расторгнуть их супружескую жизнь». 23-летние супруги жили вместе уже 7-й год и имели четырех детей (что свидетельствовало, по мысли мужа, о крепости брачного союза). Семейный разлад у Чернонебовых в последние два года совместной жизни отрицать трудно, но вызван он был скорее, «нетрезвой жизнью» мужа, чем теми причинами, которые называл он сам. В этом конфликте, как и в большинстве других, дело все же окончилось примирением – 16 марта 1872 г. Ольга дала согласие простить Михаила. Реального наказания для домашнего тирана так и не последовало.
Примирением закончилось и судебное дело юрьевецкой мещанки Ольга Ивановны Козловой против своего мужа Прокопия Сергеевича. В своем заявлении от 2 июля 1873 г. первая утверждала, что муж начал бить ее дома, затем догнал на улице, «таскал за волосы и бил до такой невозможности, что она едва могла остаться в живых». Эту безобразную сцену наблюдали трое соседей-свидетелей – А.И. Теплянский, Л.И. Волкова и Е.Ф. Прохорова. По словам Ольги Козловой, она «более таких жестоких побоев от мужа переносить не намерена». На суде 31 июля 1873 г. было принято решение подвергнуть виновного двухнедельному аресту. В апелляционной жалобе Козлов утверждал, что показания Теплянского являются следствием его конфликта с супругой последнего — родной сестрой Прокопия. Слова свидетельниц опровергать он и вовсе не счел нужным. Жену он якобы лишь насильно вернул домой, схватив одной рукой за руку, а другой за шею, но побоев при этом, конечно, не наносил. Ее же вина была гораздо тяжелее – она якобы «неизвестно с какого повода прибила» его 77-летнюю мать, Елену Дмитриевну.
Свидетельством злонамеренности супруги он полагал тот факт, что после побоев она из дома скрылась, оставив на его попечении 3-летнюю дочь и грудного сына, и проживает в родительском доме в с. Соболеве. На его призывы вернуться пострадавшая не реагировала. С точки зрения нашего современника, поведение Ольги Козловой является вполне логичным – она просто боялась мужа и не имела возможности (ни физической, ни юридической) забрать у него детей. Но согласно законодательству того времени, долговременная отлучка жены из мужнего дома являлась тяжелой провинностью – она была «повиноваться мужу своему как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании». В конце концов, мятежная жена все же была вынуждена смириться – через месяц после апелляции Козлова, 13 сентября 1873 г. она явилась в суд с просьбой прекратить дело против своего благоверного.
Главной причиной «жестокого обращения» мужей со своими женами, как мы имели возможность убедиться на примере Чернонебовых, была «нетрезвая жизнь». Крестьянам д. Пятина Семеновской волости Юрьевецкого уезда было хорошо известно о «вздорном характере» их односельчанина Степана Тимофеева. Напивался он весьма часто и в таком состоянии обязательно «делал в деревне тревоги». Мать и сестра Степана, опасаясь жить с ним в одном доме, ушли в отдельную избу. А вот его супруге, Пелагее Афанасьевне, с пятерыми детьми податься было некуда. Муж тиранил свою семью нещадно, но главным объектом пьяных выходок была, конечно, жена. То он хотел убить ее безменом, то перешиб о спину супруги палку, а ночевки на чужом дворе стали для нее и вовсе нормой – муж регулярно вгонял Пелагею из избы, в том числе в зимнюю стужу. На стороне бедной женщины оказалась даже мать Тимофеева, что случалось в семейных конфликтах достаточно редко. Все обстоятельства, описанные в заявлении доведенной до отчаяния крестьянки, подтвердились в ходе дознания, проведенного волостным старшиной 30 марта 1872 г. Но… все кончилось как обычно – через два месяца супруги явились в суд и объявили о прекращении дела «по случаю взаимного прощения и примирения».
Проживавший в с. Архангельском Юрьевецкого уезда солдат Лука Иванович Батурин, едва вернувшись на родину «для исправления здоровья» начал вести такую «буйственную жизнь», что через короткое время промотал все семейное имущество. Беременную жену Марфу Владимировну, пытавшуюся помешать ему, он обещал «сжить со свету» и регулярно «похвалялся убить до смерти». Запуганная женщина просила мирового судью позволить ей жить порознь с супругом, причем просила отдать ей малолетнюю дочь. Впрочем, дело окончилось привычно – на суде 2 октября 1872 г. разбирательство было отложено, а вскоре супруги помирились.
Заявления на «жестокое обращение» со стороны мужей от сельских жительниц поступали достаточно редко – как в силу патриархальных порядков, более крепких в деревне, так и юридической малограмотности страдалиц. Важным фактором в данном случае становилось участие родственников. Крестьянин д. Назарова Георгиевской волости Юрьевецкого уезда Василий Егорович Разуваев давно жил в разладе со своей супругой Аксиньей Алексеевной. Бить ее он начал с первого года жизни и не прекращал никогда. Разуваев нередко уезжал на заработки, а вернувшись, укорял жену в «дурной жизни» и мотовстве. С этими недостатками он боролся единственным известным ему способом. Вечером 19 февраля 1879 г, вернувшись с базара в г. Лухе в пьяном виде, Разуваев особенно разошелся – у его супруги оказалась выбито 4 зуба, лицо почернело и распухло, она даже дышать могла с большим трудом.
Сама Аксинья рассказывала, что муж бил ее головой об пол, а затем, зажав рот коленом, потребовал у домашних принести ему нож. Поскольку оружия ему никто не подал, он сам попытался отыскать его, и в этот момент ей удалось буквально уползти в дом к своему дяде. Туда немедленно явился Разуваев с требованием выдать беглянку, но получил отказ. Пострадавшая не вставала трое суток, лицо распухло так, что она не могла видеть глазами. Даже видавший виды земский врач признал побои тяжелыми. На защиту Аксиньи встал ее отец – крестьянин д. Петрова Алексей Егорович Солодов, явившийся к мировому судье 20 февраля 1879 г. Но и в этот раз виновный наказан не был: на суде стороны помирились. Жена обязалась «впредь во всем слушаться мужа, из дома ничего не продавать и вести жизнь нравственную», а Разуваев обещал ей «притеснений больше не наносить».
Как видим, во всех разобранных случаях до реального наказания домашнего тирана дело ни разу так и не дошло. Через короткое время после суда – от недели до трех месяцев – стороны шли на мировую. Причина обозначена нами выше – женщина не имела права проживать отдельно от мужа, а жестокое обращение с его стороны отнюдь не могло служить причиной для расторжения брака. Но именно в ходе таких судебных разбирательств ковалось гражданское правосознание российского общества конца XIX – начала XX вв. Их участники уже осознавали, что старая формула о прерогативах мужчины – «повелевать», а женщины – «повиноваться», постепенно уходит в прошлое.