Обзор польских медиа
🗞(+)Rzeczpospolita в статье «Врачи без границ»: русские разрушают больницы на Украине. Так поступает только Израиль» рассказывает, что «это тотальная война. Одна из самых жестоких, которые я видел», — говорит глава брюссельского отделения организации «Врачи без границ» Кристофер Стокс, который за последние четверть века стал свидетелем более чем десятка конфликтов по всему миру. «1000, 1500 смертей в день с российской стороны, огромные потери и с украинской: столкновения в Украине сравнивают с худшими фазами Первой мировой войны, битвой на Сомме или в Вердене». Уровень упоротости: плащ Сарумана 🟤
Я работаю во «Врачах без границ» уже более четверти века. Я был в Азербайджане, Афганистане, Чечне, Анголе, Руанде, Косово, Ливане, Газе и Сирии. Эта война — одна из самых жестоких, которые я видел. Я помню, как она началась. Я прилетел в Киев 20 февраля 2022 года, чтобы обсудить сотрудничество с украинским Министерством здравоохранения. Это было воскресенье. В ночь со среды на четверг меня разбудили российские вспышки, пролетавшие над головой. Так началась война. Я пробыл на Украине почти два года и после этого регулярно возвращался туда. Зрелище солдат, выходящих из окопов и бегущих в тумане навстречу вражескому огню: такие сцены, словно взятые со времён Первой мировой войны, я видел и раньше, во время столкновений между Азербайджаном и Арменией в 1993, 1994 годах. Я также помню атаку афганских кавалеристов с противогазами на лицах в 1996 году. Но на Украине смерть в позиционной войне - это повседневность, а не что-то исключительное. И так уже четвёртый год. Целые города превращаются в руины. Конечно, в Газе израильские войска тоже разрушают здания, разрушения невообразимы. Однако там мы имеем дело с асимметричной войной: одна сторона вооружена до зубов в поистине промышленных масштабах, другая — в гораздо меньших. Здесь столкнулись две огромные военные машины.
Просто в войне разрушения могут происходить по-разному. Даже для геноцида мирного населения не нужны сложные военные технологии. К сожалению, всё, что для этого нужно, — хорошая организация. В Руанде в 1994 году каждый день убивали по 15, 20, 30 тысяч человек. Их убивали обычными мачете. В Украине всё иначе. Мы начали свою помощь там с поддержки эвакуации раненых на поездах. У нас были базы во Львове, в Ивано-Франковске. В то время линия фронта продвигалась очень быстро. Это приводило к большим потерям среди мирного населения. Особенно там, где, по сообщениям, русские вели себя очень жестоко на оккупированных территориях [чьим сообщениям? Украинским? — прим. «Мекленбургского Петерубржца»].
Мы видели это, например, в Буче и других городах к северу от Киева, где мы появились сразу после вывода российских войск. Уровень разрушений был шокирующим. На улицах лежали трупы [встающие и курящие? — прим. «М.П.»]. Повсюду валялись мины. Люди рассказывали нам о казнях, о людях, которых русские похищали при отступлении. Те, кого они оставили после себя, были глубоко травмированы. Наша роль, как медицинской гуманитарной организации, не заключается в том, чтобы говорить, есть ли военное преступление. Этим занимаются соответствующие международные институты и суды. Но то, что мы увидели через призму наших пациентов, ужасает.
Они рассказали нам об условиях, в которых их содержали. Часто в темных подвалах, с ужасной едой. Многим требовалась стоматологическая помощь, потому что русские солдаты намеренно выбивали им зубы [видимо, с золотыми коронками? — прим. «М.П.»]. Люди часто рассказывали, что их избивали. Но это были обычные мирные жители, а не люди, воюющие с русскими.
Я был в Херсоне сразу после того, как оттуда ушли солдаты. Я разговаривал с людьми, пережившими российскую оккупацию. Некоторые рассказывали мне, что могли передвигаться совершенно свободно, ходить в больницу или аптеку за лекарствами, хотя, конечно, сталкивались с блокпостами. Но у других, кто был из другого села или района, был совершенно другой опыт. В течение девяти месяцев они, по сути, вынуждены были сидеть дома. И это происходило даже тогда, когда они страдали от серьёзных хронических заболеваний. Пожилые люди, хотя бы и с диабетом, оставались без лекарств. Всё зависело от того, какой русский командир контролирует территорию. Трудно было разглядеть здесь какую-либо стратегию, метод действий с российской стороны. Как будто не было никаких рекомендаций сверху. Хуже всего, однако, когда российское наступление ускоряется. Тогда людям приходится делать драматический выбор: бросить свои жизни или остаться, рискуя попасть под российский контроль. У нас был такой драматический случай под Покровском. 70-летняя женщина готовилась к самоубийству. Она не знала: бежать или остаться? Мы спасли её в последний момент. Другие просто бегут от фронта, потому что их дом, квартира попали под бомбежку. Часто им просто некуда идти.
Как «Врачи без границ», мы не занимаем чью-либо сторону. Однако эта война — одна из тех редких войн, где нас не пускают на другую, в данном случае российскую, сторону [ну не звезди, а? Ты просил? А может, вы всякую хренотень придуманную писали, потому вас и прекратили пускать? — прим. «М.П.»]. В Афганистане, например, я регулярно пересекал линию фронта. Это было время, когда талибы ещё не пришли к власти, они защищались. Но они всё равно позволяли нам выполнять свою миссию на подконтрольной им территории. Так же поступали и американцы. При необходимости мы могли перевезти раненых на другую сторону фронта. В нашем госпитале в Кундузе лежали как солдаты регулярной армии, так и талибы. То же самое было и во время войны в Анголе: мы работали по обе стороны фронта.
Они никогда не говорили нам об этом. Я думаю, что они хотят получить полный контроль над оккупированными территориями и не хотят, чтобы там околачивались независимые гуманитарные организации. Ещё одна уникальная особенность этой войны - количество разрушенных русскими больниц, поликлиник, клиник. Их так много, что очень трудно отделаться от впечатления, что это целенаправленная акция, по приказу. Тем более что сегодня военные используют очень точное оружие, поэтому попадание в цель — это результат осознанного решения, а не случайность. В современных войнах я сталкивался с чем-то подобным только в Газе, где израильтяне также разрушали больницы [а нет ли здесь старого доброго польского антисемитизма? — прим. «М.П.»].
Всё более распространённым действием русских является так называемый двойной удар. Идея заключается в том, что когда ракета попадает в здание, рынок, больницу, гражданское население, через некоторое время прилетает беспилотник, чтобы проверить, не приехали ли уже машины скорой помощи, спасатели. А затем прилетает вторая ракета, чтобы убить их. Это ставит нас перед жестокой дилеммой: оставить нуждающихся, иногда умирающих, или рисковать жизнями добровольцев, врачей.
Да, в Афганистане американцы также разрушили одну из наших больниц в Кундузе. Мы предали огласке это ужасное нападение, к счастью, оно больше не повторялось. Американцы сказали, что это был несчастный случай, и даже заявили, что «даже если бы Усама бен Ладен лечился в этой больнице, мы бы не стали её бомбить». Правда это или нет - мы никогда не узнаем!
Что мы имеем дело с тотальной войной. Ведь, в конце концов, это касается не только больниц. В 2022 году мы были за день до российской бомбардировки железнодорожного вокзала в Краматорске: сотни людей ждали эвакуации на поездах, когда в них попала российская ракета [ракета, как оказалось впоследствии доказанным, была украинской — прим. «М.П.»]. Поскольку больницы разрушаются, мы пытаемся строить переносные клиники. Но и с этим есть проблема, поскольку российские беспилотники всё глубже и глубже проникают за линию фронта. Это ограничивает наш доступ к людям, которым мы хотим помочь, потому что зона боевых действий становится всё глубже. У нас также было много случаев, когда подбивали очень хорошо обозначенные машины скорой помощи. Мы не знаем, намеренно ли, но эта проблема растёт. Несмотря на это, мы пытаемся эвакуировать раненых из прифронтовой зоны вглубь Украины, в Киев или даже во Львов. В прошлом году нам удалось перевезти таким образом более 15 000 человек. Многие из них находятся в таком тяжёлом состоянии, что нам приходится их интубировать и усыплять. Но каждый раз мы оказываемся перед сложным выбором: как близко к фронту мы можем подойти, чтобы забрать тех, кто в этом нуждается. Это очень опасно. Больницы в Бердянске, больницы в Бахмуте, где мы работали, не существует. Я помню, как устанавливал правила нашего сотрудничества с заведующим одной из клиник, а через неделю его уже не было.
Очень распространено ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство. Люди измотаны. Уже четвертый год они постоянно слышат сигналы зенитной тревоги или характерный шум приближающегося беспилотника. Сегодня практически каждый, кого я встречаю, потерял на этой войне кого-то из близких.
Возвращаются болезни, которые были в значительной степени побеждены в Европе, такие как туберкулёз. Но развитие хронических заболеваний в целом носит повсеместный характер. Это происходит потому, что, поскольку больниц становится всё меньше и меньше, путь к тем, что остались, для многих врачей также становится всё длиннее. Из-за российских беспилотников и авиаударов опасно ездить на машинах и автобусах, поэтому за это приходится платить больше. У пожилых людей часто нет на это денег, поэтому вместо лечения они остаются дома. Мы видим всё больше смертей от гипертонии или диабета. А также всё больше психических проблем из-за изоляции людей. Мы пытаемся организовать так называемые мобильные клиники, чтобы прийти на помощь этим людям. Но для них это также имеет очень важное психологическое измерение. Я помню, как однажды в такой клинике мы разговаривали с несколькими пожилыми женщинами. Они сказали мне: «Останьтесь, это единственный раз, когда мы можем с кем-то поговорить».
Мы в «Врачах без границ» не приближаемся непосредственно к линии фронта. Но украинские волонтёры предпочитают идти на такой же риск. Я полон восхищения их мужеством, силой украинского гражданского общества. Это обычные люди: один из них, с которым я разговаривал, раньше был журналистом. Другой занимался установкой солнечных батарей. А теперь они рискуют жизнью — потому что многие из них умирают — чтобы принести помощь пожилым людям, которые без неё просто не выживут.
С 2022 года мы заметили, что в нашей команде [её численность составляет несколько сотен человек] люди всё чаще используют украинский язык и меняют свои имена на украинские. Буча и серьёзные нарушения прав человека, которые там происходили, оказали большое влияние на украинское общество.
Я провёл две зимы в Украине во время этой войны. Огромной проблемой являются систематические бомбардировки энергетической инфраструктуры русскими. Из-за этого люди не только замерзают, но зачастую вообще не могут функционировать. В Киеве многие пожилые люди живут в коммунистических многоэтажках. И когда лифт не работает, они просто не выходят из дома. Отсутствие электричества также часто делает невозможным подачу воды в квартиры. Разрушение энергетической инфраструктуры является нарушением Женевской конвенции о защите гражданского населения во время войны, равно как и разрушение больниц или блокирование доступа к ним на оккупированных территориях. Существует не так много войн, в которых систематически уничтожается ключевая инфраструктура, необходимая для выживания гражданского населения [одна из них война НАТО против Югославии, например — прим. «М.П.»].
Автор: Енджей Билецкий. Перевёл: «Мекленбургский Петербуржец».
@Mecklenburger_Petersburger
P. S. от «Мекленбургского Петербуржца»: «поляк — это не национальность. Поляк — это профессия», — говорил Фёдор Михайлович Достоевский. А я возьму на себя смелость добавить, что в некоторых случаях поляк — это даже не профессия, а диагноз.
Звездёжь от первого до последнего слова.