Поселок Эльбан спал под завыванием зимнего ветра. Над тюрьмой "Снежинка" висело тяжелое небо, низкое и глухое, будто сжатое невидимой силой. Здесь, среди бетонных стен, в глубине блока строгого режима находилась камера №696 — место, о котором не говорили вслух.
Заключенные боялись даже смотреть в сторону её двери, а охранники — ставить туда новеньких. Никто не помнил, когда и почему камеру опечатали, но время от времени её снова заселяли. И всегда с одним исходом: пленники либо исчезали, либо находились мертвыми в невообразимых позах.
Последний случай был три недели назад. Заключенный, этапированный из другой тюрьмы, был найден подвешенным за собственные сухожилия к решетке. Его глаза отсутствовали, а стены камеры были исписаны чем-то, что не поддавалось расшифровке.
Но начальство требовало заполнять места.
И вот, в начале февраля, в камеру 696 завели троих: бывшего опера Андрея Сотникова, тихого убийцу Виктора "Резника" и Мишку Полоза — рецидивиста, который даже среди отребья считался нелюдем.
Камера встретила их ледяным холодом и ощущением пустого взгляда.
Ночью в коридоре раздались шаги, хотя в этом блоке не патрулировали...
Шаги за стеной затихли, но ощущение чьего-то присутствия не исчезло. В камере было так холодно, что дыхание оседало белым паром на металлических прутьях решетки.
— Да ну нахер, тут морозильник, что ли? — проворчал Полоз, потирая ладони.
— Заткнись, — тихо бросил Резник, забившись в угол.
Сотников ничего не сказал. Он сидел на койке, пристально глядя в противоположную стену. Ему показалось, что на бетоне что-то проявляется — темные, расползающиеся, словно плесень, пятна.
Полоз хмыкнул и плюхнулся на соседнюю койку, укрывшись тонким одеялом.
— Тебе-то, ментяра, хорошо, — пробормотал он, глядя на Сотникова. — Наверняка блатной, да? В суде на колени падал, молил, чтоб срок скостили?
Сотников не отреагировал. Он продолжал смотреть в стену.
— Эй, ты че? — Полоз привстал.
Резник зашевелился, посмотрел в ту же сторону.
— Слышь, а ведь и правда… что-то там есть…
На стене проступали буквы. Не выцарапанные, не написанные — они будто проступали изнутри бетона, медленно, как труп на дне реки, всплывающий в мутной воде.
«Помогите.»
Полоз вскочил.
— Да ну нахер!
Он подошел ближе, провел по стене ладонью — гладкий холодный бетон. Но буквы оставались.
Резник сжал кулаки.
— Игры с нами, да?
Сотников молча протянул руку, провел пальцами по буквам. Они растеклись под его прикосновением, как чернильное пятно, и исчезли.
Полоз нервно засмеялся.
— Вот же дрянь, а…
Тишину разорвал звук.
Кто-то… или что-то… постучало изнутри стены.
Один раз.
Другой.
Третий.
Полоз подался назад.
Резник медленно достал заточку, которую пронес в прямой кишке через досмотр.
Сотников просто сел на койку.
Стучащий звук перерос в скрежет, будто когтистая лапа водила по бетону.
А затем…
В темноте камеры открылись глаза.
Никаких тел. Только два горящих, холодных огня, смотрящих на них из угла.
И когда Полоз хотел закричать, голос застрял в горле.
Из темноты что-то медленно вышло.
Полоз попятился, затылком ударившись о ледяную стену. Он хотел выругаться, но язык не слушался. В горле застрял комок — будто внутри разлился свинец.
Сотников сидел неподвижно, не отводя взгляда от сущности, появившейся из тени.
Резник сжал заточку, но не двигался.
Оно… двигалось странно. Как будто не шло, а скользило. Свет от тусклой лампочки над дверью не касался его формы — он просто исчезал, пожираемый чем-то вязким, словно самой темнотой.
Глаза… два ледяных огонька, не мигающих, без зрачков, без век.
— Б… бля… — прохрипел Полоз.
Тварь сделала еще шаг, и вонь ударила им в ноздри. Запах гнили, старой крови, чего-то влажного, лежалого, будто труп, пролежавший несколько недель в воде.
— Это… что за херня… — Резник перехватил заточку удобнее.
Но в ответ не последовало ни звука, ни движения. Оно просто стояло, глядя на них.
Сотников моргнул, и его глаза расширились.
Теперь их было двое.
Еще одна тень, ещё одна пара горящих глаз — в другом углу камеры.
Полоз заорал, бросился к двери и забарабанил кулаками.
— Открывайте, мрази! Открывайте!!
Резник вскочил, замахнулся заточкой…
Тварь сделала рывок.
Только Сотников успел увидеть, как она двигалась — не ступнями, не шагами, а будто рывками сквозь воздух.
Резник вскрикнул, когда что-то обхватило его руку. Крик перерос в глухой хрип, когда он дернулся назад… и рука разломалась. Не порвалась, не сломалась — а раскрылась, как гнилая ткань.
Полоз заорал еще громче.
Резник рухнул на пол.
Сотников встал.
Тени не двигались.
Резник задыхался, глядя на обрубок руки.
Крови не было.
Только черная, густая жижа медленно стекала из культи.
Полоз забился в угол.
— Открывайте, твари!! ОТКРОЙТЕ!!!
Дверь скрипнула.
И когда Полоз уже было рванулся к свободе, лампочка моргнула…
…и камера снова погрузилась в темноту.
Темнота окутала камеру, плотная, почти осязаемая.
Полоз все еще орал, колотя кулаками в дверь. Резник захрипел, пытаясь подняться, но рухнул обратно — правая рука, обрубленная неестественным образом, висела, как тряпка.
Сотников шагнул ближе.
— Дверь открылась? — спросил он глухо.
Полоз дернулся, обернулся на голос.
— Да! Она открылась! Там коридор!
Но Сотников не видел коридора.
Дверь была… не там.
То, где должна была быть решетка, теперь уходило в пустоту. Темнота заглатывала пространство камеры, и где раньше была дверь, теперь зияло что-то иное — глухая чернота, движущаяся.
Полоз побежал.
Сотников хотел его остановить, но поздно.
Тело Полоза ударилось о невидимую преграду. Он не вылетел в коридор — он исчез, словно провалился в густую смолу.
Только крик остался.
Протяжный, звериный…
Потом тишина.
Резник хватался окровавленной культей за пол, пытаясь отползти подальше.
Сотников не шевелился.
Тени все еще были там.
Теперь три пары глаз.
Третья появилась там, где только что исчез Полоз.
Сотников почувствовал, как по позвоночнику прошел ледяной укол ужаса.
— Нам… нам пиздец, — выдохнул Резник, дрожащими пальцами хватая одеяло, будто оно могло защитить его от этих существ.
Сотников сжал кулаки.
— Нет.
Он снова шагнул вперед.
Глаза… три пары немигающих глаз… все смотрели на него.
— Чего вы хотите? — спросил он.
Темнота завибрировала.
Пошел слабый, еле слышный шепот.
Не слова, не язык — звуки, похожие на дыхание у самого уха.
Резник зажал голову руками, качаясь вперед-назад.
— Нахуй… нахуй… нахуй…
Шепот стал громче.
Сотников не двигался.
И тогда из темноты вышло что-то другое.
Рука.
Нет… не рука.
Что-то, имитирующее руку.
Кривые, черные пальцы, слишком длинные, сломанные в нескольких местах.
Они медленно потянулись к нему.
Резник заорал.
Сотников не двигался.
Пальцы коснулись его лица.
Тьма захлестнула его сознание.
И он увидел.
Пальцы… или то, что их напоминало, обхватили Сотникова за лицо.
Касание не было холодным, как он ожидал. Не было и боли. Только ощущение, будто кожа тает, становится тоньше, превращается в полупрозрачную пленку.
А потом мир разорвался.
Тюрьма исчезла.
Он падал.
Не вниз, не вверх — просто падал, сквозь темноту, которая была живой, вибрирующей, наполненной тысячами беззвучных голосов.
Где-то далеко плакал ребенок.
Кто-то звал его по имени.
Он знал этот голос.
Но когда попытался вспомнить, кто это, что-то чужое впилось в его разум, вонзилось в него ледяными иглами, и память отступила.
Шёпот зазвучал отчетливее.
Гулкий, тянущийся, словно тысячи ртов произносили слова одновременно:
— Ты видел… ты знал… ты забыл…
— Ты должен помнить…
— Открой… глаза…
Сотников задыхался.
Он не хотел открывать глаза.
Но они открылись сами.
— Смотри.
И он увидел.
Тюрьма.
Но не так, как он ее помнил.
Серые стены были живыми. Они пульсировали, словно плоть. С потолка свисали обугленные, обглоданные тела, медленно раскачиваясь в такт беззвучному хору голосов.
Вонь гнили и крови забивалась в ноздри.
Заключенные были здесь.
Но их лица…
У них не было глаз.
Просто черные дыры, из которых сочилась густая, маслянистая жидкость.
Они сидели в камерах, раскачиваясь из стороны в сторону, шепча что-то — или всхлипывая, или смеясь.
Где-то впереди, в конце коридора, стоял Полоз.
Живой.
Но его глаза тоже исчезли.
И он улыбался.
— Добро пожаловать… — прошептал Полоз.
И тут же что-то рвануло Сотникова назад.
Камера №696.
Он снова был здесь.
Снова видел кровавую культю Резника.
Снова слышал, как тот стонет, дрожа всем телом.
Полоз лежал на полу, мертвый.
Дверь снова была закрыта.
А тени…
Они теперь шевелились.
Темнота больше не стояла на месте.
Она ползла.
Резник хрипел, прижимая свою окровавленную культю к груди. Сотников медленно приходил в себя, глядя на тело Полоза — его глаза были раскрыты, но пустые, будто вся жизнь из него высосалась.
Кто-то зашевелился в дальнем углу камеры.
Опер.
Старший лейтенант Кирсанов, тот самый, кто сажал многих сюда, кто бил дубинкой по почкам, топил в бачке, оставлял на морозе, чтобы сломить дух.
Кирсанов не спал.
Он дрожал.
Глаза его бегали по камере, но взгляд натыкался на ничто — на двигающиеся тени, на отсутствие света, на стены, что теперь напоминали разлагающуюся плоть.
— Господи… Господи… — шептал он, пытаясь вжаться в угол.
— Бог здесь не поможет.
Голос был нечеловеческий.
Он лился из теней, из всех углов сразу, скользил по полу, по стенам, по коже.
Кирсанов заскулил, как побитая собака.
— Н-нет… нет, нет, нет…
Темнота раскрылась.
Из неё потянулись руки.
Но не такие, как у людей.
Длинные, костлявые, с изогнутыми, рваными пальцами.
Их было много.
Сотников не шевелился.
Резник только сжал зубы, закрыв глаза, будто мог не видеть происходящее.
Но Кирсанов видел всё.
Пальцы медленно скользнули по его лицу, по шее, по губам.
Он задрожал, как парализованный.
— П-прочь…
Пальцы потянули его в темноту.
Но не сразу.
Они играли с ним.
Одна рука вонзилась в его живот. Кирсанов завыл, захлебнувшись кровью.
Вторая медленно вползла под его кожу, растягивая её, как плотную мокрую ткань.
Третья сжала его голову… и начала давить.
Кости захрустели.
Кирсанов бился в агонии, а темнота медленно тянула его в себя.
Шепот усиливался.
— Ты был слеп…
— Ты был глух…
— Теперь ты будешь чувствовать… ВЕЧНО.
Раздался отвратительный хруст.
Голова Кирсанова лопнула, как перезревший плод.
Кровь зашипела, впитываясь в пол, который больше не был каменным — он был живым.
Тело дернулось в последний раз… и исчезло в темноте.
А шепот сменился… смехом.
Жутким, многоголосым…
И теперь тени смотрели на Резника.
Резник не мог дышать.
Тело Кирсанова исчезло, но запах остался. Густой, липкий, вонючий, как смесь гнили и горелого мяса.
Тени двигались.
Они больше не просто ползали по стенам. Они наблюдали.
Сотников чувствовал это кожей.
Чувствовал их голод.
Резник дернулся, прижимаясь к стене, словно мог слиться с ней, раствориться.
— Мы… не… мясо… — прохрипел он, сжав окровавленную культю.
Тени зашевелились сильнее.
— Не мясо…?
Шёпот больше не был тихим.
Он звучал прямо в голове.
— ВЫ… ЕДА.
Резник завизжал.
Но это был не крик человека.
Больше похожий на звук рвущейся ткани, на истошный вопль скота на бойне.
Его кожа начала пузыриться.
Сотников видел, как она вздувается, как под ней шевелится что-то чужое.
Резник царапал себя, рвал ногтями кожу, но не мог остановить того, что происходило.
Его тело раздувалось.
Сначала руки, затем грудь…
И тогда они начали выходить.
Тени разорвали его изнутри.
Рот Резника расползся в неестественной гримасе, когда первое щупальце прорвало его живот.
Второе вылезло через ребра.
Третье пробилось сквозь глазницу, выталкивая глаз наружу, как выдавленный кусок гнилого фрукта.
Крики перешли в хрип.
Резник трясся, будто в конвульсиях, пока его не разорвало полностью.
Шлепки…
Чавкающие звуки…
Кровь, хлюпающая под телом…
И смех.
Животный.
Пронзительный.
Голодный.
Сотников остался один.
Тени больше не шевелились.
Они смотрели.
А затем дверь камеры №696 медленно открылась сама.
Дверь открылась.
Но Сотников не двигался.
Он не мог.
Тени смотрели на него.
Глаз у них не было, но он чувствовал их взгляды.
Голодные. Терпеливые. Игривые.
Они не спешили убивать.
Они хотели, чтобы он понял, что значит быть в их власти.
— Пожалуйста… — выдохнул Сотников, дрожа всем телом.
Но темнота засмеялась.
Холодно. Дразняще.
— Мы не убиваем быстро.
Первая боль пришла внезапно.
Что-то ползло под его кожей.
Что-то шевелилось в животе.
Он чувствовал, как внутренности сдвигаются, как они переползают, будто живые.
Кости начали гнуться.
Сначала пальцы.
Скрежет, треск, отвратительный влажный хруст — и его пальцы теперь были согнуты назад, будто он пытался вывернуть их сам.
Сотников завопил.
— Это ещё не всё.
Тени вошли в него.
Изнутри.
Он чувствовал их в горле, в лёгких, в венах.
Чувствовал, как что-то тонкое, живое, скользкое заползает в его уши, в глаза.
Они ели его изнутри, но не спеша.
Они растягивали агонию.
Кожа начала разбухать, становясь прозрачной.
Через неё виднелось движение.
Вены вздулись и лопались.
Кровь сворачивалась в чёрные, гнилые сгустки, но он не умирал.
Не сразу.
Его рот начал растягиваться.
Широкий. Всё шире.
Сначала до ушей.
Затем… до самого затылка.
Сотников больше не мог кричать.
Горло было разорвано, но он ещё жил.
Они не позволяли ему умереть.
Темнота играла с ним.
Держала его на грани.
Вырвав язык, заставила ощущать каждую секунду.
Разорвав живот, оставила мозг в сознании.
Когда последние кусочки его самого начали опадать на пол, он ещё слышал смех.
А затем… всё оборвалось.
Посёлок Эльбан.
Ночью, под лунным светом, в дальнем конце тюремного двора камера №696 стояла открытой.
На полу три тела.
Их лица… были искажены в агонии.
Плоть раздутая, почерневшая, изуродованная.
Но самое жуткое…
Стены шевелились.
Темнота не ушла.
Она ждала следующего гостя.
И это был далеко не конец.