Даже если вы не можете наизусть прочитать ни строчки из поэтики Иосифа Бродского, вы хоть раз слышали его имя. Доживи он до нашего времени, я уверен, он был бы чуть ли не единственным поэтом-классиком. Но жизнь распорядилась по-другому. Автор замечательных стихов ушел из жизни в 1996г., оставив после себя целый фонд наследия, способный пережить автора на долгие столетия.
Однако Иосиф Александрович известен не только стихами. Сочинения классика насчитывают десятки эссе и речей, написанных и произнесенных, в основе своей, на английском языке.
Давайте выведем общие тенденции в его эссеистике на примерах пяти текстов!
Как это читать?
Знакомство с прозой Бродского у меня было весьма милое и... разочаровывающее. В "Лениздате" в свое время выходила удобная серия избранных эссе и речей, где на развороте слева был оригинальный текст, а справа — перевод на русский. "Как раз подтяну английский", — подумал я и понял, что ничего не понимаю. Как оказалось, такие тексты, как у Бродского, даже на родном языке анализировать трудно.
Тут важно понимать: Иосиф Бродский — автор периферии. Он принадлежал двум культурам одновременно: русской и западной (конкретно американской). В одном из интервью он говорил, что не чувствует себя как часть одной единственной национальности: еврейской, русской или американской. "Человек есть сумма его поступков", — говорил он. Потому в своем творчестве Бродский соединяет культурное наследие не только России, но и мировой цивилизации.
Свои стихи преимущественно он писал на русском языке, прозу — на английском. Его можно понять. Проза, в любом случае, это структура, оформленная мысль, для которой подойдет деловой и логичный английский язык. С поэзией на первый план выходит душа, эмоции и переживания и излагать их охота на русском — будто бы созданном для поэзии языке.
Даже при таком разграничении прозы и поэзии Бродский соеденяет их, смешивает; из его творчества в большинстве случаев выходит симбиоз и лирики, и эпоса. Это прослеживается в его особо длинных стихах, где он просто не может не многословничать:
Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.
Уснули стены, пол, постель, картины,
уснули стол, ковры, засовы, крюк,
весь гардероб, буфет, свеча, гардины.
Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы,
хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,
ночник, бельё, шкафы, стекло, часы,
ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду...
Фраза А.А. Ахматовой в реакцию на это стихотворение стала почти крылатой:
«Вы сами не понимаете, что вы написали!
В своей прозе он, в свою очередь, не может отойти от образности, метафоричности, которая так присуща стихам:
Несмотря на бесполезность данных, глаз продолжает их собирать. Фактически, чем данные бесполезней, тем резче фокус. Спрашивается «почему?» – и ответ: потому что красота – всегда внешняя; потому что она – исключение из правил. Вот это – ее местоположение и ее исключительность – и заставляет глаз бешено вибрировать или – говоря рыцарским слогом – странствовать. Ибо красота есть место, где глаз отдыхает. Эстетическое чувство – двойник инстинкта самосохранения и надежнее этики. Главное орудие эстетики, глаз, абсолютно самостоятелен. В самостоятельности он уступает только слезе.
"Fondamenta degli incurabili (Набережная Неисцелимых)"
Одним словом, читать прозу Бродского и параллельно анализировать ее трудно, но от этого более интересно. Давайте краем глаза (так излюбленного Бродским) взглянем на некоторые его эссе.
Набережная неисцелимых
Впервые об этом эссе, пожалуй, самом известном во всем творчестве Бродского, я услышал в списке а-ля "Прочитайте это, чтобы расширить словарный запас". Нужно ли говорить, что перед нами не просто текст, богатый малоизвестными словами и оборотами?
Похоже, счастье есть миг, когда сталкиваешься с элементами твоего собственного состава в свободном состоянии.
Книга была написана к ноябрю 1989 года по заказу «Консорциума Новая Венеция». Стоит ли говорить, как умно продумано? Раз в год «Консорциум» заказывает у известных деятелей культуры произведения искусства, воспевающую Венецию. Если реклама и должна присутствовать в литературе, то только такая!
Прочитав эссе, у вас наверняка появится мысль когда-нибудь посетить Италию, особенно Венецию. Описания тамошних палаццо, прилива и отлива Адриатики, добрых знакомых и светлых воспоминаний; что еще нужно для того, чтобы захотеть там побывать?
На закате все города прекрасны, но некоторые прекраснее.
Стоит сказать, что описанием города текст не ограничивается. Автор, как было подчеркнуто раньше, не может не уходить от темы и слегка рассуждать и философствовать. Нельзя не коснуться русской и итальянской литературы, пару слов о себе и своей жизни и немного о красоте, смерти и тысячелетнем наследии. Извините, вы ведь Бродского читаете!
Муза плача
Бродский не мог не посвятить строки той, что была так близко, шутила и оценивала его стихи. Они часто сидели на даче и не воспринимали друг друга как два великих поэта. Рано или поздно наступал момент, которого он боялся: Анна Андреевна просила почитать стихи. Этим все не заканчивалось. Потом Ахматова просила оставить их на пару дней, а по возвращении автора говорила, что думает. Иосиф Александрович вспоминал, что не мог слушать, когда она хвалит его. (Еще бы, слушать похвалу из уст Гения.)
Нельзя сказать, что они были особенно близки. В любом случае, влияние они друг на друга оказали. Когда Бродского просили назвать великих русских поэтов, он неустанно называл одни и те же 4 фамилии: Цветаева, Пастернак, Мандельштам и Ахматова.
Эссе "Муза плача" ("The Keening Muse") автор плавно начинает с биографии Ахматовой, но не заканчивая одной лишь жизнью и творчеством, переходит на уровень национальной культуры. Ахматова — не только поэтесса; она та, кто осталась в стране, где не хотели бы, чтобы она оставалась. Здесь и ждановское постановление 1946г., и расстрел мужа Н. Гумилева, и срок для сына Льва, будущего доктора исторических наук. Сама биография говорит за нее, но к этому присовокупляются строки, написанные ею подальше от чуждых глаз и сохранившиеся путем чуть ли не только хорошей памяти пары знакомых.
В принципе, просодия едва ли нуждается в истории; в ком она нуждается, так это в поэте. Анна Ахматова им и была.
Можно позавидовать студентам, коим Иосиф Александрович преподавал русскую поэзию. Он один из тех, кто мог бы действительно многое рассказать о "музе плача".
Нескромное предложение
Нескромное предложение — речь в Библиотеке Конгресса в октябре 1991г., впоследствии ставшая целым проектом спасения американской культуры.
О чем Бродский (да и всякий интеллигент) и сожалел, уехав из СССР, так это о литературе, такой доступной для любого человека. Ни мне, конечно, говорить о запрещенных книгах, но вот те, что были разрешены, были написаны талантами и гениями своего времени, распространялись миллионными тиражами. Раз уж была заявлена марка "самой читающей страны в мире", то ее приходилось держать.
Стране с рыночной экономикой, то бишь без централизации со стороны государства, чужды проекты, не способные окупиться, и не столь важна их суть и направленность. Против этого и выступил Бродский.
Поэзия — самый доступный способ приобщиться к культуре конкретной цивилизации. Если стать частью не получится, то целью становится хотя бы сохранение культурного пласта. А в век телевидения, радио и журналов это все умирало. Пользуясь случаем, Иосиф Александрович произносит свою речь, в которой предлагает вполне себе выгодный проект: составить антологии американской литературы, отпечатать огромными тиражами и распространять среди обычных людей. Выгода естественно не в деньгах, окупаться проект будет культурой населения, известностью талантливых авторов, одним словом, прикосновением к прекрасному.
Я бы не поверил, что кто-нибудь бы реализовал этот проект. Слишком уж фантастично выглядит, да и цели больно возвышенные, мало кто захочет вкладываться. Но нашлись.
На идею откликнулся студент Колумбийского университета Эндрю Кэрролл. Вместе они выработали и конкретизировали идею Бродского под общей фирменной маркой «American Poetry and Literacy Project». В начале 1994 года по американским гостиницам распространили 12,5 тыс. сборников стихов.
Как читать книгу
Эту речь Иосиф Бродский произнес на открытии первой книжной ярмарки в Турине в мае 1988г. Хоть между этой речью и "Нескромным предложением" мало связи, они будто идут в тандеме и дополняют друг друга.
Эту речь, все еще обильную мыслями и рассуждениями, можно свести к простой истине: самым ярким показателем литературы конкретной нации является ее поэзия.
Если кажется, что вы прочитали все на свете, вам знакомы все сюжетные ходы и архетипы героев, доверьтесь поэзии. Она — в купе краткость, искренность и изящество — является, наверно, самой незаслуженно обойденной литературой. Встречается список авторов, которых Бродский рекомендует к прочтению. Нельзя не удивиться, как много этот человек знал поэтов, выходцев из разных культур. Как было замечено ранее, русскую литературу, по мнению Бродского, краше всего представляют Ахматова, Цветаева, Мандельштам и Пастернак. Хороший повод перечитать великие стихи, не так ли?
Меньше единицы
Это самый политичный текст из всех, указанных ранее. В некоторых местах люди, заставшие это время, захотели бы поспорить с автором.
Бродский описывает свое детство. Как известно, прошло оно в Ленинграде, в семье не самых богатых, но и не бедствующих евреев. К национальности на протяжении всего эссе особо много отсылок: на нее указывали в школе, из-за нее у отца были проблемы с работой, она стала причиной того, что Иосиф не построил карьеру моряка, хотя успешно сдал все экзамены. Бросив школу в 8 классе (как он объясняет, из-за нежелания оставаться частью огромной фальшивой системы), он пошел на завод — работать помощником фрезеровщика. Позже он захочет стать медиком и даже какое-то время проработает в морге, будет участвовать во вскрытии трупов.
Воспоминания о детстве, которые вышли не такими уж теплыми, чтобы соответствовать ожиданиям, мешаются с рассуждениями политического характера. Рожденный в 1940г., он еще застал Вождя и всё ему присущее, потому смотрит на происходящие события сквозь призму диктатуры, тоталитаризма и царящей идеологии. Может, некоторые его суждения так и остались бы голословными обвинениями, если б в 1964г. его не осудили по статье о тунеядстве и не дали самую высокую из возможных меру наказания:
...выселить из гор. Ленинграда в специально отведённую местность на срок 5 (пять) лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения.
Заканчивает свое эссе Бродский неким переводом в сказочное изложение, будто говорит вовсе не о себе, а о чем-то магическом, несуществующем, не могущим быть на самом деле:
Широкая река лежала перед ним, белая и застывшая, как язык континента, скованный немотой, и большой мост аркой возвышался в темно-синем небе, как железное нёбо. Если у мальчика были две минуты в запасе, он скатывался на лед и проходил двадцать-тридцать шагов к середине. Все это время он думал о том, что делают рыбы под таким толстым льдом. Потом он останавливался, поворачивался на 180 градусов и бежал сломя голову до самых дверей школы. Он влетал в вестибюль, бросал пальто и шапку на крюк и несся по лестнице в свой класс.
Это была большая комната с тремя рядами парт, портретом Вождя на стене над стулом учительницы и картой двух полушарий, из которых только одно было законным. Мальчик садится на место, расстегивает портфель, кладет на парту тетрадь и ручку, поднимает лицо и приготавливается слушать ахинею.
1976
Что роднит все эти тексты?
О чем бы не писал Бродский, ход его мысли остается одним. Какая бы тема не была заявлена главной, вторичные из раза в раз повторяются. Здесь и весь культурный процесс человечества и отдельных его частей, здесь вечные размышления о смерти, в то же время вечное ее принятие и неотчуждаемость от жизни. Его взгляд на Венецию — это взгляд изгнанника, его отношение к Ахматовой — это почтение ученика, его идеи о поэзии — это призыв не просто читать, но пропускать литературу через себя. И в этом смысле Бродский — не только поэт и эссеист, но и настоящий наставник для тех, кто хочет видеть мир глубже.
Мы не упоминали другие его известнейшие эссе: "Полторы комнаты", "О тирании", "Путеводитель по переименовоному городу", "Похвала скуке" и тому подобные. Что ж, это ли не повод познакомиться с ними лично, без посредников?