Расследование обстрела автоколонны.
Приступив к своим советническим обязанностям, я вызывал поочередно следователей для доклада по делам, выезжал на проверки в воинские части корпуса, присутствовал при рассмотрении дел в судах.
Следователи были толковыми и внимательно прислушивались к моим советам.
Проверки воинских частей были не обременительными. Проверяли состояние казарм и качество питания. Тут я обратил внимание на то, что сарбосы кушают голыми руками. Еда состояла из плова, в котором было не много, но достаточно мяса. И прием пищи осуществлялся просто. В руку набирали горстью рис и кусочки мяса и так кушали.
Я сообщил заместителю военного прокурора Мухаммаду Зарифу, что считаю такой прием пищи не гигиеничным, что может повлечь кишечную инфекцию, и спросил есть ли вообще ложки. Прокурор переадресовал этот вопрос сопровождавшему нас начпроду и тот горячо заверил, что ложки есть в достаточном количестве. «Бали, мушавер сеп (да, господин советник), но сарбосы не привыкли кушать ложками». Я этому удивился и тут же потребовал, чтобы немедленно выдали ложки. Тут же принесли целый мешок обычных солдатских алюминиевых ложек и раздали сарбосам, но солдаты, положив ложки на стол, продолжили кушать прежним способом. Я понял, что моя инициатива не реализуема и больше не возвращался к способу приема пищи.
Поскольку был промежуток между боевыми действиями, советники ежедневно, кроме пятницы (это был молитвенный день, а для советников – выходной) выезжали в расположение своих подразделений для повседневной службы: уход за техникой и вооружением, боевая учеба и другими военными делами. А я прибывал в военную прокуратуру для своей работы.
Один из выездов был сорван нападением душманов на блокпост, расположенный неподалеку от нашего городка на выезде из Кандагара.
Нападение было организовано по-военному грамотно.
Поскольку танковые посты выставлялись на дороге ежедневно и в одни и те же места, то там уже была накатана колея танковыми гусеницами.
Вот в эту колею ночью была поставлена мина и танк взорвался, а когда экипаж стал его покидать, по нему был открыт огонь из засады. Это произошло одновременно с выездом нашей советнической колонны из амбуланса и двух БТРов и старшим колонны была дана команда покинуть машины и занять круговую оборону. Но все обошлось. Расстреляв экипаж танка, душманы скрылись, а мы продолжили движение дальше.
В один из таких дней, прибыв утром в прокуратуру, я увидел, что прокурор, его заместитель и оперативный состав чем-то взволнованы и куда-то собираются. Мухаммад Измаил сообщил мне, что готовится к выезду на место происшествия. Колонна автомобильного батальона корпуса, доставлявшая горючее из Кабула, была расстреляна ракетами земля-земля (зами бо зами) и сгорела. Это произошло уже при подъезде к расположению батальона с северной стороны.
Происшествие серьезное и я сообщил, что буду участвовать в осмотре места происшествия и при выполнении неотложных следственных действий. Мухаммад Измаил заявил, что этого мне делать нельзя, так как место происшествия находится в опасной зоне и возникает угроза жизни.
Так то оно так, но офицеры прокуратуры выезжают, происшествие серьезное, а значит поеду и я. Мухаммад Измаил пожал плечами и сказал: «Делайте, как считаете нужным, а я Вас предупредил».
Мы прибыли к расположению автомобильного батальона. Это был городок из одноэтажных глинобитных строений и такого же ограждения, я обратил внимание на то, что позади каждого строения был довольно глубокий котлован и понял, что строения сооружены из материала, взятого на месте. С учетом афганской специфики это было разумно и целесообразно, а рабочих рук хватало. Сарбосы сами строили себе жилища. Но обратил внимание не только на это. Возле въезда в городок нас встретил командир и был выстроен «почетный караул», состоящий из нескольких сарбосов, одетых парадно и вооруженных автоматами с примкнутыми штыками. При нашем приближении находившийся там же офицер подал отрывистую команду и сарбосы, вскинув оружие «на караул» и, отведя в сторону одну ногу, щелкнули прикрепленными к берцам с красными гетрами металлическими пластинками.
Меня такие «президентские почести» несколько удивили и насторожили.
После представления мы предложили командиру показать место происшествия.
Оно находилось примерно в трех километрах от расположения части на ответвлении от магистрали Кабул-Кушка.
На месте происшествия находилось пять сгоревших автоцистерн, расположенных на дороге передней частью в сторону расположения воинской части, а также два БТРа сопровождения. Один перед машинами, другой позади. Оба БТРа уцелели.
«Наливники» находились на расстоянии примерно 20-30 метров друг от друга. Примерно на прямой линии. В кабинах и в цистернах были отверстия как с вогнутыми краями, так и выпуклыми.
На дороге было несколько неглубоких воронок. Диаметром до 1.5 м и глубиной до 20-30 сантиметров.
Были обнаружены осколки каких-то снарядов.
Рычаги коробок передач находились в нейтральном положении, машины – на ручном тормозе, ключи в замках зажигания отсутствовали.
Все водители и старший колонны уцелели.
Я с помощью переводчика, послушал их объяснения.
Следовали в ночное время. Раздались взрывы. Все выскочили из машин из машины и, убежав, залегли. Машины начали взрываться и гореть.
Я дал указания следователям зафиксировать положение машин, и БТРов, повреждения на «наливниках», воронки от взрывов; собрать осколки; зафиксировать положение рычагов передач и ручных тормозов. Подробно допросить водителей и старшего колонны о времени нападения, характерных звуках, предшествовавших взрывам, места расположения, где укрывались после взрывов, почему переключились на нейтралку и включили ручной тормоз.
Прокурору я высказал свои сомнения:
- нападение произошло при подъезде к части, буквально в трех километрах, хотя колонна много часов следовала из Кабула по неконтролируемой местности;
- автомашины после нападения расположены в относительном порядке;
- водители, выскакивая из кабин, успели перевести рычаг скоростей на нейтральную передачу, включили ручной тормоз, вынули ключи из замков зажигания;
- никто из водителей не пострадал, хотя нападение было внезапным;
- БТРры уцелели.
Все эти негативные обстоятельства дают основания для выдвижения версии о том, что сверхдефицитное в условиях Афганистана горючее продано в пути следования, а нападение инсценировано. Сарбосам выдали малую долю и, пригрозив, заручились их молчанием.
Прокурор не выразил ни согласия, ни возражений с такой версией.
Поскольку наша с прокурором миссия была выполнена, а следователи получили соответствующие указания, командир части пригласил нас с прокурором отобедать «чем Аллах послал».
Я прокурору выразил сомнение в целесообразности принятия гостеприимства при таких обстоятельствах, но прокурор заверил меня, что это национальный обычай, который не помешает объективности следствия, а отказ вызовет обиду.
Поскольку «Восток – дело тонкое», я не стал возражать.
Аллах послал очень неплохой по военным временам стол и даже бутылку «Столичной».
Обед прошел в обсуждении тяжелого происшествия, хотя я улавливал в сожалениях командира нотки неискренности. Все это я взял на заметку для детального контроля за следствием.
***
В дальнейшем, как оказалось, проверка содержания протоколов допросов сарбосов и старшего колонны дополнительных сведений к первичным показаниям не дали. Уточненные данные осмотра воронок также особых новостей не имели. Места укрытий, указанные сарбосами, были на достаточном удалении от мест взрывов для избежания поражения.
Некоторые сомнения вызвали показания о причинах выключения замков зажиганий, извлечения ключей, включения «нейтралок» и постановки на ручной тормоз некоторых машин. Сарбосы показали, что не могут объяснить зачем это сделали. Наверное автоматически.
Объяснение было не очень правдоподобным с учетом обстановки обстрела, и это также добавило сомнений в версии командования.
Я предложил прокурору выехать еще раз на место происшествия, чтобы дополнительно осмотреть местность.
Там уже всю технику убрали. Осколков не было. Командир объяснил, что все собрали для сдачи в металлолом.
Тоже сомнительное объяснение, поскольку на территории Кандагара было достаточно битой техники. В частности, битые БТРы использовались в качестве пулеметных гнезд, и редко утилизировались.
При дополнительном осмотре я обнаружил, что с северной стороны на расстоянии примерно до двух километров от места происшествия находились глинобитные строения с овальными крышами (афганский способ строительства), и командир пояснил, что это Шурави – советский блокпост.
У меня появилась мысль, что, если огонь вели с той стороны, то ракеты пролетели над блокпостом и наши воины могли слышать их характерный свист.
Из опыта обстрелов нашего советнического городка мне было известно, что мины, пролетая, «шуршат». Снаряды безоткатных орудий летят беззвучно, а свист издают ракеты земля-земля (зами бо зами).
По моим соображениям показания советских солдат с этого поста могли внести ясность в эту ситуацию, и я предложил прокурору съездить на блокпост и допросить тех, кто там нес службу во время обстрела.
Но это вопрос не простой. Его нужно согласовать с советским военным прокурором 37 мотострелковой бригады, которой по моим соображениям принадлежал этот блокпост.
Время было «позднее», после 16 часов, когда танковые посты с дороги, ведущей в аэропорт и к 37 бригаде, уже снимали. Поэтому поехали туда на следующий день.
Дорога когда-то была асфальтовая, но сильно разбитая и выбоины засыпались щебенкой.
Я обратил внимание, что на дороге находились гражданские афганцы, которые , не особенно напрягаясь, подсыпали лопатами щебенку.
Я спросил прокурора неужели есть такой штат для ремонта. Он с улыбкой мне ответил, что в этом районе проживает племя белуджей, которому Правительство Афганистана платит за нейтралитет. Они немного подрабатывают, засыпая выбоины, а проезжающие им в благодарность дают денежку. Я предложил не нарушать эту традицию и, остановившись, выдал «труженикам» немного афгани, за что был вознагражден благодарственными поклонами и словами «ташакор, мушавер сеп» (спасибо, господин советник).
Советский прокурор принял нас радушно. Время было обеденное и солдатик принес из военной столовой нехитрый обед, а прокурор выставил «угощение».
Мы приняли по-маленькой за дружбу народов и перешли к делу.
Прокурор охотно согласился оказать нам посильную помощь и мы поехали на блокпост.
Туда вела грунтовая дорога, примыкающая к т.н. «асфальтовой», по которой мы ехали. И мы свернув на грунтовку, поехали в сторону блокпоста.
Когда мы уже находились в пределах видимости, советский солдат, находившийся на посту, стал нам махать обеими руками и что-то кричать.
Мы посчитали, что он нам запрещает приближаться, но, поскольку мы ехали с военным прокурором подполковником юстиции, мы не стали останавливаться и подъехали к солдатику. Прокурор спросил, почему он махал и кричал, на что солдат ответил, что эта дорога минируется «духами», и до проверки и разминирования по ней ехать нельзя, а проверка еще на проводилась.
Получается, что нам повезло (дуракам, как известно, везет).
Старшим на блокпосту был советский лейтенант и там же находились наши бойцы.
Мы представились. Нас приняли радушно, принесли глиняный кувшин с компотом из сухофруктов, и нам налили по кружке. Он оказался прохладным и на наш вопрос о такой причине, лейтенант пояснил, что кувшин не глазированный и через стенки просачивается и испаряется влага, а это охлаждает содержимое. Век живи - век учись.
Из объяснений лейтенанта следовало, что их пост постоянный трехсменный и получилось так, что они были во время обстрела. Наш прокурор Мухаммад-Исмаил, с участием военного прокурора и переводчика допросил всех военнослужащих.
Все они показали, что видели и слышали взрывы в направлении места происшествия, однако свиста ракет не слышали.
Я выразительно посмотрел на Мухаммада Измаила, а он с сомнением в ответ пожал плечами.
Распрощавшись с нашими, мы отвезли военного прокурора на место и уехали в Кандагар.
По пути обсуждали результат допросов, и я высказал свое мнение, что ракетного обстрела не было, а Мухаммад Измаил высказал сомнение в достоверности показаний наших военных, предположив, что они находились в помещении и потому не слышали звуков летевших ракет.
Я сделал предложение провести следственный эксперимент и таким способом разрешить сомнения. Если ракеты издают свист, которого солдаты советского блокпоста не слышали, то ракет не было, а колонну разгромили иным способом, что подтверждало версию о продаже горючего и инсценировании нападения душман на колонну. А это, в свою очередь, создавало возможность для разоблачения виновных.
Я сообщил Мухаммаду Исмаилу о своем решении произвести следственный эксперимент.
Он без особого интереса согласился, однако высказал сомнение в его результатах, повторив, что советские солдаты могли в это время находиться в помещении и свиста ракет не слышать.
Я настоял на своем решении провести следственный эксперимент, так как верил в свою версию о хищении горючего, и следственный инстинкт и азарт требовали решения проблемы.
Согласившись все же с моим предложением, прокурор поинтересовался методикой проведения эксперимента.
Я ему предложил провести эксперимент на полигоне 15-й мотострелковой дивизии корпуса, в ночное время для достоверности, с использованием ракеты земля-земля.
Он согласился и я предложил ему согласовать с командиром 15-й дивизии помощь в эксперименте.
Условились, что он после 22 часов заедет за мной в городок и мы поедем на полигон.
Для надежности я обратился к советнику командира 15-й дивизии и сообщив ему обстоятельства и цель эксперимента, попросил чтобы он выделил мне в помощь советника начальника артиллерии дивизии.
Советник, узнав, что дело связано с возможным преступлением, в котором замешаны немалые люди корпуса, категорически отказался, сославшись на то, что проведение эксперимента в ночное время на не контролируемой территории не гарантирует безопасность его подчиненного. А само действие не связано с советническими функциями.
Поняв, что убедить его не смогу, а времени на обращение к старшему советнику командира корпуса не было, да и особой уверенности что, что старший советник не поддержит советника командира дивизии в таком сомнительном для него деле, я не стал настаивать на их участии, и после 22 часов вместе с переводчиком и прокурором выехали к месту эксперимента.
Там рано темнеет. Была глухая темнота. Пока мы следовали к месту эксперимента было немного не по себе. И прокурор заметно нервничал.
Но все обошлось.
По пути прокурор сообщил, что он не стал обращаться к командиру 15-й дивизии, а обратился к своему сослуживцу в прошлом - командиру другой дивизии, прибывшей к этому времени в район Кандагара для участия в намечающейся большой зачистке «зеленки» вокруг всего Кандагара.
Я знал об этом, так как на территорию нашего городка прибыли в большом количестве наши военнослужащие, а Начальник Группы управления Министерства обороны СССР в Афганистане - генерал армии Варенников на совещании довел нам эту задачу.
Сослуживец прокурора принял нас радушно и, как водится у военных людей, предложил покормить, но мы отказались. Прежде – дело.
Он вызвал офицера, отдал ему необходимые распоряжения и мы на двух автомашинах убыли на полигон.
Там сарбосы расторопно развернули оборудование, состоявшее из треноги, сваренной из строительной арматуры, ракеты и зажигательного устройства, а мы с прокурором обсудили ход эксперимента.
Прокурор сообщил, что дальность полета ракеты около 3 километров и я предложил ему разместиться примерно на средине этой дистанции, чтобы вдвоем проконтролировать пролет ракеты.
По прошествии времени, я теперь понимаю, что моя затея была довольно рискованная, поскольку не было уверенности в том, что ракеты пролетят положенные им три километра, а не упадут где-то посередине, где находились мы. Но тогда я был еще не таким осторожным и, сообщив офицеру, что мы, прибыв к месту наблюдения, мигнем электрическим фонарем, отправились с прокурором и переводчиком к месту наблюдения.
Расстояние мерили шагами и, прибыв, мигнули фонарем.
Послышался пуск ракеты, которая пролетела над нами с характерным свистом.
Пока мы возвращались, я спросил прокурора, как он объяснит это противоречие, на что он мне ответил, что возможно обстрел вели не ракетами, а из безоткатного орудия, а очевидцы по ошибке посчитали, что обстреляли ракетами.
Я не стал развивать тему, предложив ему выяснить причину этого противоречия следственным путем, повторно допросив очевидцев,.
Он ответил: «Бали, мушавер себ». И на том эксперимент был окончен.
Время уже было далеко за полночь. Нас ждал командир, пригласив отужинать «чем Аллах послал» на что мы согласились. Ужин, хоть и в полевых условиях, был неплохим и даже с традиционной советской «Столичной».
Нас разместили в палатке с возможным в полевых условиях военным комфортом и мы как-то поспали.
Утром прокурор предложил мне пойти умыться к горному арыку, с чем я охотно согласился, так как отдых был сомнительным и нужно было взбодриться.
Возле арыка прокурор умылся, а мы с переводчиком, раздевшись, с удовольствием поплескались в ледяной водичке.
Прокурор в это время слушал транзисторный приемник.
Когда, мы вышли, я увидел, что прокурор чем-то взволнован и на мой вопрос что случилось, сообщил, что передали о посадке иностранного самолета в Москве на Красной площади. При этом невесело покачал головой.
Честно признаюсь, услышанное мне было неприятно, но особенно не удивило, так как в стране происходил перестроечный бардак.
***
Откровенно говоря, у меня создалось впечатление, что обстрел колонны не был случайным и вероятнее всего моя версия о хищении горючего была правильной. Об этом говорили противоречия и явное отсутствие желания их устранять. Но по привычке доводить дело до конца я следил за ходом расследования и давал настойчивые советы добиваться устранения противоречий.
Проверка протоколов повторных допросов свидетелей показала, что все очевидцы, как сейчас принято говорить, «переобулись», и в своих показаниях не стали настаивать на то, что был ракетный обстрел, а стали заявлять, что очевидно обстреливали из безоткатного орудия. На вопрос почему они считали обстрел ракетами, ответили, что ракеты летят дальше и предполагали, что их обстреливали с безопасного расстояния.
Все было довольно правдоподобно и, в принципе, достоверно. Я понял, что возможности установить правду исчерпаны, поэтому не стал настаивать на дальнейшей активизации следствия, но дал совет воздержаться от прекращения дела и запросить у ХАД (органы безопасности) оперативные сведения.
Я проявлял настойчивость еще и потому, что меня вызывал по релейной связи генерал - советник, курировавший Кандагар и громогласно утверждая, что горючие эти «м...ки» (нехорошие люди) «с…ли» (украли), и требовал давить на них.
Я, конечно, заверил о своей готовности выполнить его указания, но с учетом обстоятельств, решил воздержаться от чрезмерной активности, чтобы на предстоявших боевых действиях, не дай Бог, не получить пулю в затылок или гранату под ноги.
Об этом, кстати меня предупреждали и советники военного ХАД, с которыми я был в хорошем контакте.
Обо всем я также по релейной закрытой связи проинформировал своего начальника старшего советника Главного военного прокурора Афганской армии, который предложил соблюдать осмотрительность.
Больше я не стал заниматься обстрелом колонны, тем более, что вскоре состоялся выезд корпуса на боевые действия для прочесывания зеленки в районе реки Аргандаб.