Большая фаянсовая кружка, слегка щербатая, кое-где на поверхности есть еле заметные трещины. Кружка в виде пенька березы, бока разрисованы черными и охристыми полосками-трещинами, березовая кора: шероховатая, неровная поверхность. Венчает кружку крышечка, на которой — несколько зеленых березовых листочков. Сбоку кружки — ручка, опять же непростая гладкая ручка, а такой вот изогнутый сучок с живописными небольшими выпуклыми желтоватыми наростами.
Очень живописная кружка. Довольно-таки объемистая, почти пол-литровая. С точки зрения строгого ценителя прекрасного и знатока искусства — вполне себе китч советских времен. Но на мой неискушенный взгляд- вполне замечательная кружка. И замечательна она даже не тем, что выгодно отличается от нынешнего китайского ширпотреба.
На фоне безликого и стандартного- уже выглядит как произведение искусства, хотя и слегка доморощенного. Но даже примитивизм — прямое подражение природе в образе «березового пенька» - куда более симпатично, чем икеевско-гостинично- ресторанный шик-модерн средней руки. Все-таки глаз радует, взор веселит и душу согревает.
Немудрящая эта кружка каким-то чудесным образом выжила во всех странствиях и переездах моей семьи. Она безмолвный свидетель моей жизни с тех самых времен, как я себя помню.
Жили мы в старом двухэтажном доме на улице Тарская. Первый этаж этого дома был каменным, а второй — деревянным. На второй этаж вела лестница с широкими и удобными ступеньками, деревянными перилами и резными балясинами .Что было непривычным для шестидесятых годов советской эпохи- в период нашествия черемушкинских пятиэтажок по всей стране, в каждом городе были свои «Черемушки». Мне очень нравился наш дом, он был каким-то особенным, таинственным и уютным. У нас была одна большая комната, отапливаемая круглой голландской печкой, со стеклянной дверцей, через которую было видно, как разгорается огонь, разгораются полешки-чудесное было зрелище: так и смотрела бы, не отрываясь. Но мне строго-настрого было запрещено подходить к печке и дотрагиваться до чугунной задвижки на стеклянной дверце. Такой запрет наделял старую массивную печь весьма зловещим могуществом- от этого она становилась еще более загадочной и притягательной, как и всякая тайна. Конечно же, я нарушила запрет, обожглась и мне намазали руку подсолнечным маслом и сыпали на обожженное место соду. Но как-то все обошлось, хотя наказание я схлопотала: в угол поставили, не смотря на ранение. Еще то испытание! Тогда-то я и сделала открытие: оказывается, что у мамы есть глаза на затылке.
Стоять в углу мне надоело, я пыталась то сесть, то присесть хотя бы на корточки в унылом углу- месте отбывания наказания. Но как только я предпринимала очередную попытку , мама, не поворачивая головы говорила строгим голосом: - -Все вижу! Стой ровно, наказание еще не закончилось!
Ладно, нельзя даже присесть, займусь чем-нибудь другим для облегчения участи- поковыряю стенку.
- Стой ровно! Не ковыряй стенку!
- Ты откуда знаешь? Ты же даже голову не поворачивала, значит, не знаешь,
- пытаюсь я оправдаться.
-А у меня глаза на затылке!- строго ответила мама.
Вот так дела! А я и не знала, что такое бывает! - задумалась я не на шутку, напрягая всю мощь своего пятилетнего мозга...хм! Надо бы проверить!
Но на всякий случай стою уже, несгибаемо, со стойкостью оловянного солдатика.
Через некоторое время раздается примиряющее и обнадеживающее:
-Ну, ты поняла, что к печке так близко нельзя подходить, а тем более — трогать руками?
-Поняла! - обреченно вздохнула я в ответ.
- Скажи: мамочка, я больше не буду!
-Мамочка, прости, пожалуйста, я больше не буду!- буркнула я себе под нос.
-Хорошо! На этот раз — прощаю. Можешь выходить из угла!
-Угу! - попрыгала я со всей прыти поскорее из места заточения.
Спустя некоторое время я подошла поближе к столу, за которым сидела мама и что-то шила или вышивала. Она меня приобняла, думая, что я в порыве совершеннейшего раскаяния пришла лобызаться, поощренная примиряющими объятиями, я забралась к ней на колени, одной рукой обняла ее за шею, а другой — начала перебирать ее волосы на затылке. Через какое-то время, маму это, видимо, насторожило:
- Что ты делаешь?
Я замерла, застыла, застигнутая врасплох в своих изысканиях…
- Да, так, ничего...просто!- промямлила я, помятуя, о том, что совсем недавно я обещала быть хорошей девочкой, а тут опять врать приходится.
- А все же? - мама испытующе посмотрела мне в глаза.
- Да, так…
- Что так? Уши-то горят?
Я на всякий случай потрогала свои уши- вроде нормальные.
-Посмотри мне в глаза!
Смотрю — куда деваться! Не выдерживаю пристального взгляда. Опять накажет? Надоел этот угол. Что ж, надо сдаваться.
- Глаза искала! - признаюсь в содеянном.
- Какие глаза? - мамины нормальные глаза слегка округлились, а брови, вопросительно изогнувшись, поднялись.
- Ну, те, которые у тебя на затылке!- вздохнув сказала я. Предчувствуя, что наказания не избежать, обреченно опустила голову. Но вместо этого мама рассмеялась да так, что просто покатилась со смеху, руками начала по столу стучать: Ой, не могу!
Даже посуда в серванте задребезжала. Я посмотрела на стеклянные створки, вечно звенящие при малейшем движении в комнате, даже на цыпочках нельзя было мимо пройти.
И...о,ужас! В то же мгновение в стеклянных дверцах, как в зеркале, я увидела отражение места своего недавнего наказания: между дверным косяком и противоположной стеной, как будто бы специально устроенное для заточения непослушных детей. Мама все еще продолжала смеяться, хватаясь за живот от безудержного смеха, хохотала до слез, не могла сказать ни слова, а только показывала на злополучные стекла серванта.
За стеклянной створкой веселым березовым глазом посматривала большая фаянсовая кружка, казалось, что она даже слегка подмигивала, поблескивая беловатым округлым боком.
Вот такая замечательная кружка — единственный свидетель моей детской жизни, как оказалось.