Сосновка была местом, где время, казалось, умерло. Городок прятался в глубине хвойных лесов, окружённый соснами, чьи ветви гудели на ветру, как хор призраков. Дома здесь были старыми, с прогнившими стенами и мутными окнами, а улицы пустели с наступлением темноты. На окраине, у самого леса, стоял дом Анны Сергеевны Ковалёвой. Ей было сорок три, и после смерти мужа она уединилась здесь, в наследстве бабушки, подальше от мира. Дом дышал сыростью: половицы гнили, стены покрывались чёрной плесенью, а в воздухе висел запах земли и тлена. Но самым зловещим в нём было зеркало.
Оно висело в спальне — огромное, в тяжёлой раме из чёрного дерева, испещрённой резьбой. Фигуры на раме походили на людей, но их лица были искажены в беззвучных воплях, а руки, вырезанные с неестественной точностью, тянулись вверх, словно пытаясь вырваться. Стекло было мутным, покрытым мелкими трещинами, будто кто-то бил по нему изнутри. Отражение в нём всегда было неправильным: цвета тускнели, углы комнаты искривлялись, а иногда в глубине мелькали тени — длинные, изломанные, нечеловеческие. Анна ненавидела это зеркало. Она пыталась закрывать его тряпкой, но к утру ткань всегда лежала на полу, смятая и влажная, будто кто-то срывал её мокрыми руками.
Всё началось ночью. За окном выл ветер, хлеща по стёклам грязным дождём. Сосновые ветви скреблись о стены, как когти. Анна проснулась от звука. Тук-тук-тук. Тихий, но упорный стук, словно кто-то барабанил костяшками по стеклу. Она лежала в темноте, чувствуя, как сердце колотится в горле. Звук был не снаружи — он шёл изнутри дома. Анна включила лампу, но свет мигнул и погас, оставив её с фонариком в дрожащих руках. Она обошла комнаты, прислушиваясь. Тишина давила, только ветер выл да половицы скрипели, как кости. Вернувшись в спальню, она поняла: стук идёт из зеркала.
Тук-тук-тук. Ритмично, медленно, будто кто-то стучал с той стороны. Анна подошла ближе, чувствуя, как ледяной воздух обволакивает ноги. В отражении её лицо было мертвенно-бледным, глаза — чёрными провалами. А за спиной, в глубине стекла, стояла фигура. Высокая, сгорбленная, с длинными руками, свисающими до пола. Лица не было — только тёмная масса, но Анна чувствовала взгляд, тяжёлый и голодный. Она обернулась — пусто. Только тени в углах шевелились, вытягиваясь, как паучьи лапы.
Стук затих, но тишина стала хуже. Анна слышала своё дыхание — хриплое, рваное. Она легла, но сон не шёл. В темноте ей чудилось, что зеркало дышит — стекло запотевало, а потом очищалось, будто кто-то вытирал его изнутри.
Утром она решила избавиться от проклятой вещи. Позвала соседа Ивана, угрюмого мужика с лицом, изрезанным морщинами, и руками, пахнущими смолой. Он пришёл, бурча под нос, но согласился помочь.
— Жуткое оно, — сказал Иван, глядя на раму. — Эти рожи в резьбе… как будто живые. И стекло — будто в нём что-то плавает.
— Вытащи его, — резко ответила Анна. — Мне плевать, что с ним делать. Хоть в лесу брось.
Иван взялся за раму, но тут же отшатнулся, выругавшись. Его глаза расширились, лицо побелело.
— Там… там кто-то был, — прохрипел он. — Не ты. Не я. Женщина. С волосами, как водоросли. Она смотрела на меня.
Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она заставила Ивана вынести зеркало во двор. Они оставили его у забора, под дождём, прислонив к кривой сосне. Вода стекала по стеклу, оставляя грязные полосы. Иван ушёл, бросив:
— Не зови больше. Я к этому не прикоснусь.
Ночь прошла тихо, но Анна не спала. Она сидела в гостиной, завернувшись в одеяло, прислушиваясь к каждому шороху. А потом стук вернулся. Тук-тук-тук. Он шёл из гостиной. С фонариком в руках она вошла туда и замерла. Зеркало стояло посреди комнаты. Мокрое, с лужей чёрной воды под рамой, оно вернулось. В отражении Анна увидела не себя, а тёмную фигуру, стоящую в углу. Она обернулась — никого. Но пол под ногами был влажным, липким, и пахло гнилью.
Она схватила топор из сарая, решив разбить зеркало. Занесла его, но стекло дрогнуло. В нём появилась женщина. Её кожа была серой, как у трупа, выловленного из реки, глаза — белыми, без зрачков, а волосы, длинные и чёрные, шевелились, как щупальца. Рот открывался, но вместо звука из него текла вода — мутная, с запахом болота. Анна ударила топором. Стекло треснуло, и из трещины хлынула чёрная жижа, густая, как кровь, но холодная, как лёд. Она растекалась по полу, шипя и пузырясь, а в ней мелькали тени — маленькие, извивающиеся, будто личинки.
Анна бросила топор и побежала к двери, но та захлопнулась. Окна покрылись инеем, свет погас. В темноте послышались шаги — медленные, влажные, с хлюпаньем, будто кто-то идёт по лужам. А затем голос, низкий, булькающий, словно из-под воды:
— Ты посмотрела слишком долго.
Анна обернулась. Женщина стояла в углу. Её кожа трескалась, обнажая гниющую плоть, из глаз текла чёрная слизь, а руки, длинные и костлявые, тянулись к ней. Пальцы заканчивались когтями, покрытыми грязью и мхом. Она двигалась рывками, как сломанная кукла, оставляя за собой след из смолы и воды. Анна закричала, но голос пропал — горло сжала невидимая сила. Женщина приблизилась, и Анна увидела, что её рот полон зубов — мелких, острых, как у рыбы. Последнее, что она почувствовала, — холодные пальцы на своём лице и запах гниющих водорослей.
Утром дом нашли пустым. Дверь висела на петлях, внутри всё было покрыто чёрной слизью, которая шевелилась, как живая. Зеркало стояло в спальне, целое, но стекло было мутным, будто затянутым плёнкой. Анна исчезла. Соседи шептались, что это дело рук утопленницы, которую сто лет назад сожгли и сбросили в болото за колдовство. Её зеркало, говорили, ищет тех, кто осмелится заглянуть в него.
Год спустя дом купила пара из города. Они смеялись над байками, пока не повесили новое зеркало. В первую ночь они услышали стук. Тук-тук-тук. А потом увидели в отражении женщину с белыми глазами. Её зубы блестели в улыбке, а из-под ног текла чёрная вода.