В 1769 году султан Марокко неожиданно попросил у короля Испании Карла III четыре самые роскошные кареты в мире. Испанские дипломаты были в шоке. Вместо выполнения просьбы они решили сделать вид, что письма просто не получали.
Прошло два года. Султан не сдавался. Но теперь он просил уже не четыре кареты, а всего один изящный «летящий стул». Эта маленькая повозка, рожденная в тайных мастерских Севильи, стала ключом к пониманию целой эпохи: эпохи хрупкой дружбы, дипломатических игр и невероятной красоты, способной говорить громче любых слов.
Он увидел их впервые на дорогах Андалусии. В 1766 году марокканский посол Хамет эль-Газель, человек тонкого вкуса и любознательный, совершал долгий путь из Тарифы в Мадрид. Его встречали не только официальные лица. Местная знать, дамы в пышных платьях и кавалеры на породистых скакунах, выезжала навстречу кортежу.
Они сопровождали гостей до следующего города, и делали это не верхом, а в сверкающих позолотой, невероятно комфортных экипажах. Возможно, именно тогда, глядя на берлину маркизов де Алькантара, чей изящный силуэт сегодня хранится в мадридском музее, в голове посла родилась мечта, которая вскоре станет головной болью для испанской короны.
Спустя почти три года, в феврале 1769-го, император Марокко Сиди Мухаммад ибн Абдаллах направил удивительное письмо. Он хотел получить из Испании «четыре кареты самых красивых, какие есть», каждая на четыре персоны и с упряжкой в четыре лошади.
Монарх, привыкший к седлу и простору своих садов, вдруг пожелал окружить себя атрибутами европейской роскоши. Получивший письмо монах-миссионер лишь развел руками. «Не знаю, кто вбил императору эти кареты в голову, – писал он консулу, – словно одна карета в Испании стоит мало, а ему нужно четыре».
Испанская бюрократия встревожилась. Томас Бремон, генеральный консул в Лараше, сразу понял подвох. «Я в настроении сделать вид, что ничего не понял», – откровенно доложил он министру Гримальди в Мадриде. Тот поддержал: проигнорировать.
А если султан будет настаивать, сослаться на ужасные дороги Марокко, непригодные для карет, и на отсутствие обученных лошадей. Вместо карет король мог прислать «камку и другие вещички». Дипломатичный отказ был оформлен.
Но султан не был бы султаном, если бы сдался так легко. Прошел год. Молчание. Затем, в марте 1771 года, Бремонда пригласили во дворец. В сопровождении того самого Хамета эль-Газеля ему показали старую, потрепанную, но когда-то изящную носилки.
Султан хотел две такие же: одну на двух колесах, чтобы ее тащила мула, и другую на трех, чтобы ее катили слуги для прогулок по садам. И здесь прозвучала ключевая деталь. Трехколесная повозка должна быть «как та, что используется в садах Ее Высочества Принцессы Астурийской». Газель видел её в августе 1766 года в садах Ла-Гранхи. Образец был найден.
На этот раз отказаться было нельзя. Заказ решено было выполнить не в Мадриде, а в Кадисе, чтобы сэкономить на перевозке. Губернатор Кадиса призвал лучшего мастера города, Хуана Паредеса. Но чиновник совершил роковую ошибку: он не только поговорил с мастером лично, но и оформил его показания у нотариуса.
В Мадриде это сочли непростительной глупостью. «Хороший человек сделал зверскую глупость, – писали из столицы, – взяв показания у одного только мастера... чем сделал вещь невозможной, разве что захотят заплатить вдесятеро дороже справедливого».
Спасать ситуацию поручили Франсиско де Бруне, алькальду Севильского Алькасара. Бруна с энтузиазмом взялся за дело. Он сообщил, что в Севилье делают «очень хорошие и изящные» повозки, и пообещал изготовить ее тайно, «как для себя». От трехколесной кариолы, требовавшей чертежей и незнакомой испанским мастерам, дипломатично отказались. Все усилия сосредоточились на «силле вольянте».
Автором этого шедевра стал севильский мастер Мануэль Флорес. Его мастерская располагалась в скромных Кучернях Пинеды. В 1762 году он зарабатывал 550 реалов в год, как и большинство его коллег. Для создания одного экипажа требовался труд резчиков по дереву, живописцев, кожевников, кузнецов, шорников и обивщиков. Это было маленькое производственное объединение.
Сохранилось описание и рисунок повозки. «Фигура ящика взята с английской», – гласит документ. Основа, столбики и молдинги были резными и позолоченными. Панели окрашены в «цвет фарфора» и расписаны фигурками. Внутренняя обивция из красного бархата украшалась шелковым галуном и золочеными гвоздиками.
Складной верх из черной французской кожи тоже был отделан позолотой. Ходовая часть была настолько легкой, что «один человек с легкостью ее тащит». На рисунке видны амуры, играющие на музыкальных инструментах, – мотив более французский, чем английский. Сами колеса на чертеже отсутствуют: их должны были изготовить и установить уже в Марокко.
В ноябре 1771 года работа была закончена. «Резьба и молдинги тоньше, чем показывает рисунок», – заверил Бруна министра, сам будучи коллекционером и знатоком искусства. В декабре девять ящиков отправились в Кадис, а оттуда – в Лараш. В пяти были подарки из Мадрида: небесная сфера, два глобуса и разные лекарства. В двух других лежала разобранная «силла вольянте» с упряжью и седлом. Еще два ящика содержали предметы культа для миссий в Северной Африке: облачения, священные сосуды и картины из коллегий недавно изгнанных иезуитов.
Путь от четырех королевских карет к одному «летящему стулу» был не просто торгом. Это был красноречивый жест. Испания эпохи Просвещения, очарованная арабским наследием Альгамбры, и Марокко, жадно впитывавшее европейские художественные формы, на мгновение нашли общий язык. Язык изящной формы, позолоты и красного бархата.
Но этот язык был хрупок. В том же 1771 году, когда подарки достигли африканского берега, отношения между странами вновь начали охлаждаться. «Силла вольянте» так и осталась уникальным, почти забытым свидетельством короткого периода, когда дипломатический протокол определялся не только пушками, но и красотой.
Несколько коротких фактов:
- Мастер Мануэль Флорес, создавший экипаж, в своей смете указал общую стоимость в 7011 реалов и 34 мараведи.
- Секретарем марокканского султана, отправившим первое письмо с просьбой о каретах, был еврей Самбул, получивший образование в Марселе.
- Вместе с экипажем султану отправили два глобуса и «небесную сферу», что говорит не только о роскоши, но и о желании поразить его научными достижениями Европы.
- Один из севильских конкурентов Флореса, художник Андрес Рубира, позже критиковал таких мастеров-каретников, называя их «невеждами в рисовании».
Читать также...
Кингстонская брошь — одна из самых любопытных брошей, но со сложной идентификацией