Мой дедушка, Игорь Николаевич Руднев, не любил рассказывать о войне. Только в День победы он позволял себе вспомнить те тяжелые годы, и нам удавалось разговорить его. Вот некоторые из его воспоминаний.
Начало войны застало моего двадцатилетнего тогда деда проходящим службу в артиллерийской части, базировавшейся на территории республики Белоруссия. В августе 41-го под Минском он был ранен и попал в плен. И провел в нацистских лагерях практически всю войну. Сначала Закценхаузен – с 41-го по 45-ый, потом Бухенвальд – апрель-май 45-го. Сейчас невозможно себе представить весь ужас этих мест, только по документальным кадрам и воспоминаниям. Я была слишком мала, чтобы запомнить все подробности, помню только, как была в шоковом состоянии, подслушав (меня, маленькую, выставили из комнаты), как фашисты ставили опыты на пленных советских солдатах, вводя им экпериментальные препараты. Очень многие погибли, самые сильные выжили. В их числе оказался мой дедушка…
Один момент он вспоминал чаще других. Самое начало, их только что взяли в плен. Долго гнали по дорогам. Наконец, объявили привал. И накормили. Соленой селедкой. Ее было вдоволь, измученные голодом пленные накинулись на еду, не думая ни о чем… Был уже конец лета, но стояла жара. И их начала мучить жажда. Совсем рядом находилась речка. И вот, когда стемнело, некоторые солдаты попытались ползком добраться до воды. Но едва они оказались на берегу, едва протянули руку к воде, раздались автоматные очереди – фашисты поджидали русских, зная, какая жажда будет их мучить. Жажда, на самом деле, была невыносимой, но дед огромным усилием воли сумел удержаться и остался в живых.
Вообще, все эти годы, проведенные в немецких лагерях, деду сопутствовала удача. Судьба не раз спасала его, удерживая на самой грани. Но об этом ниже.
В Закценхаузене пленных подрядили разгружать баржи с бронированным кабелем в порту города Ораниенбаум. Путь к месту работы и обратно к лагерю лежал через город. И вот колонна русских идет по улице, а по сторонам стоят жители города и глазеют на них. В первом ряду дед заметил молодую женщину с мальчиком лет семи. Мальчик поднял лицо к матери и что-то спросил. В школе, а потом и в армии дед изучал немецкий и понял вопрос ребенка: «Мама, а кто это?» «Русские», - ответила женщина. «Русские? – удивился мальчик. – А где же у них рога?» В этот момент молодая немка встретилась взглядом с моим дедом и догадалась, что он понял… Она покраснела и поспешила скрыться в толпе вместе с сыном…
Военнопленных держали отдельно от обычных заключенных, одевали не в полосатые робы, а в обычную одежду. А вот «меню» военнопленных: утром – пол-литра суррогатного кофе, в обед – брюквенный суп или нечищеный картофель (5-6 штук) с «подливой» из речных ракушек, после работы – 200 г хлеба и кофе.
Рядом с лагерем была также обувная фабрика, на которой изготавливалась обувь для немецких солдат. Военнопленные испытывали эту обувь на, так сказать, профпригодность. Их обували в эти солдатские ботинки (на босую ногу, конечно) и заставляли бегать по импровизированному полигону, на котором имитировались различные условия – земля, гравий, песок, камни, водоемы и прочее. Можно представить, до какого состояния доводила и так изможденных пленных эта бесконечная гонка по кругу…
Очень хорошо помню рассказ о немецком офицере. Группа, в которую входил дедушка, занималась тем, что расковыривала обувь сожженных заключенных, потому что под подметками многие прятали ценности. Некоторые солдаты пытались тайком вынести часы и другие вещи и прятали их для этого в задний проход – подробность малоприятная, но имевшая место, наверное, в каждую войну. Кто-то из работавших при обыске показался эсесовцам особенно подозрительным. Его бросили на землю и стали избивать дубинками из литой резины. Солдат оказался слабым – заплакал, запросил пощады. Немцы нашли у него золотые часы с цепочкой… Когда избитого пленного волокли мимо старшего офицера, тот вдруг негромко сказал по-русски: «Эх ты, а еще русский». Потом дед и его товарищи стали замечать, что этот офицер относится к ним более лояльно, чем остальные охранники. В перерыве русские отдыхали на пригорочке за домиком, в котором жил этот офицер. И однажды услышали русскую речь – сводку новостей с фронта. Это он выставил за шторкой на подоконник радиоприемник и настроил его на советскую волну. А потом на пеньке наши солдатики стали находить еду – хлеб, шпик, завернутые в тряпицу. Они поняли, что это дело рук все того же офицера. И вот однажды в одном из горелых ботинков товарищи деда нашли золотой старинный крест, украшенный драгоценными камнями. Они завернули его в тряпочку и положили на тот же пенек. Спустя какое-то время подошел офицер, концом трости развернул тряпицу, присел на пенек, а когда встал, креста там не было. Иногда я думаю: может быть, это был один из наших многочисленных разведчиков, который не имел права себя выдать и все же не мог не попытаться облегчить жизнь соотечественников? Но скорее всего это был настоящий немецкий офицер, просто он был Человек…
В апреле 45-го большую партию пленных, среди которых был мой дедушка, перевезли из Закценхаузена в Бухенвальд. Я видела сохранившуюся справку, в которой свидетельствовалось, что Руднев И.Н. носил лагерный № 7789. К сожалению, при переезде документ скорее всего был утерян.
В Бухенвальде был некий доктор Карл. Общеизвестно, что в концлагерях работали врачи-изуверы, ставившие эксперименты на пленных. Этот врач таким не был, он, на самом деле, старался лечить заключенных, облегчать им существование. Мой дедушка обязан ему жизнью. Дело в том, что в бараках часто свирепствовали инфекции, и дедушка тоже заболел. Что это была за болезнь, неизвестно, но под кожей головы у него стал скапливаться гной. Доктор Карл положил деда в лазарет, и сделал ему операцию – выкачал гной. Если бы не это, дедушка умер бы. После болезни он был настолько слаб, что даже не мог ходить. Выходил его все тот же доктор Карл.
А чуть позже у деда разболелся зуб. Он долго терпел, но боль стала невыносимой, и он решил пробраться в лазарет и попросить врача вырвать зуб. Уже темнело, вот-вот должен был наступить комендантский час. Дед пробрался в лазарет, доктор Карл вместо заморозки дал ему выпить стакан шнапса и удалил зуб. Конечно, дедушка опьянел, потому что желудок его был совершенно пуст, а организм ослаблен. Уже стемнело, по территории лагеря шарили лучи прожекторов. Если бы прожектор высветил фигуру шатающегося заключенного, охранник с вышки, не раздумывая, дал бы по нему автоматную очередь. Но судьба хранила деда – лучи проскальзывали мимо, а вскоре он увидел полоску света, пробивающуюся из-под двери барака, и благополучно добрался до него.
Наступил май. Наши войска вели массированное наступление по всему фронту, и немецкое командование спешило уничтожить как можно больше заключенных и военнопленных. Печи Бухенвальда горели беспрерывно. Однажды утром отряд пленных снова стали куда-то перегонять. Заключенные догадались, что их ведут на ликвидацию. Их вели большой колонной, по четыре в ряд. Дорога шла по краю обрыва, с другой стороны – отвесная стена. Дед и его товарищи договорились, что прыгают с обрыва все четверо, чтобы не путать ряды. Они не знали, что внизу, но выбирать не приходилось: впереди их ждали печи, а так был хоть какой-то шанс спастись. Каждый отряд конвоировали два фашиста – впереди и позади. Через равные промежутки времени они оглядывались в разные стороны. Вот в те секунды, когда передний смотрел вперед, а задний назад, и надо было прыгнуть. В последний момент один из четверки струсил, и вниз полетели только трое. Конечно, поднялся крик, началась стрельба. Но, видимо, немцы посчитали, что бежавшие разбились о камни, и не стали их преследовать. А дедушка и его товарищи упали на мягкую пашню. Это была первая счастливая случайность. Поднявшись, они добрались до леска и через него вышли на какую-то деревню. Они прятались в кустах недалеко от крайнего дома, когда оттуда вышел мужчина с собакой, которая почуяла чужих и начала лаять. Мужчина крикнул «Эй, кто там?!» Крикнул по-русски. Это был наш, русский, из тех, что были угнаны в Германию на работы. Еще один счастливый случай. Несколько дней он прятал своих соотечественников на чердаке. А потом пришли советские войска. Дед с товарищами заявили о себе. Таких, как они, было много. Спустя несколько дней их всех собрали и стали распределять по разным частям. Дедушка был артиллеристом-топографистом (очень редкая специальность) и распределяющий офицер оставил его при себе. А потом оказалось, что полк, в который попал дед, находится под командованием его родного дяди. Когда закончились военные действия, дядя оставил его при себе, в Венгрии, где базировался полк. Без преувеличения это спасло дедушке жизнь, потому что сразу после войны очень многих бывших пленных причислили к врагам народа, и их постигла соответствующая участь. А так он вернулся домой уже в сорок шестом, когда страсти улеглись.
К слову, моя бабушка, Тамара Дмитриевна Руднева (в девичестве Болгова) тоже знала о войне не понаслышке. Осенью 41-го она, в числе других жителей Тулы, принимала участие в рытье окопов и укреплений под городом. Сейчас это самый центр Тулы, парк им. Белоусова, а тогда это была окраина. В рощице недалеко от главного входа в парк, кажется, еще сохранились почти заросшие остатки окоп. Каждый раз, гуляя там, я не могу не вспоминать своих бабушку и дедушку, то, что довелось пережить им и еще тысячам других. И я знаю, что никогда этого не забуду.
P.S. Спустя сорок лет, к юбилею Великой Победы тульский художник Валерий Иванович Гришаков написал портрет моего дедушки. Дед попросил не упоминать его имени, и картина носит простое название «Память». Полотно хранится в фондах Тульского музея изобразительных искусств. Его можно найти на официальном сайте Государственного каталога Музейного фонда РФ.
С вас лайк и подписка
#80летпобеды #деньпобеды #япомнюягоржусь #бессмертныйполк #9мая