История эта началась примерно сто лет назад в городе Ленинграде, где тогда жили два молодых человека, композитор и поэт. Совсем недалеко друг от друга, один на улице Правды, другой - на Некрасова. Они встретились и решили немного поработать вместе. Звали их Ефим Дорфман и Борис Тимофеев, а в качестве жанра, в котором собирались творить, они выбрали жестокий романс. У обоих, несмотря на молодость (ни одному на тот момент не исполнилось и тридцати), опыт в этом направлении уже имелся, Борис был автором знаменитых "Каравана" и "Огней заката", Ефим тоже много чего уже написал, в том числе и "Цыганский чардаш", который он посвятил восходящей звезде эстрады красавице-танцовщице Берте Червонной. Конечно, речь не шла о том, чтобы выпустить пластинку или заключить контракт на исполнение произведений с каким-нибудь музыкальным коллективом, соавторы хотели всего лишь издать за свой счет на нескольких страницах ноты и текст сочиненных ими романсов и, продав их через книжные магазины, положить себе в карман небольшой гонорар. Затея их вполне удалась, они написали два произведения, об одном из которых пока говорить не буду (сказать о нем, увы, почти нечего), но зато другое я выбрал в качестве информационного повода для написания этой статьи.
Текст романса В степи Молдаванской я приведу полностью (в галерее его трудно разобрать, к тому же у него два варианта: мужской и женский)
Душистой ночью веет отовсюду
Я далеко (далека) от камня душных стен
Я здесь один (одна) и вспоминать не буду
О прежних днях, забыв душевный плен
Припев:
Светит месяц в степи Молдаванской
Безграничен волшебный простор
Хорошо с вольной песней цыганской
Зажигать полуночный костер
Пускай моя неверная (Была ему я верная) подруга
Так зло смеясь ушла (А он смеясь ушел) недавно прочь
Ее (Его) измену и коварство друга
Мне суждено забыть в такую ночь
Огромный город камня и тумана
Ненужных дней томительную нить
Всю паутину страсти и обмана
В такую ночь дано мне позабыть
Если кому-то, особенно в последнем куплете, показалось что-то похожее на строчки Леонида Дербенева про город каменный, пьющий пряные коктейли и ждущий новостей, в котором фонари с глазами желтыми вели сквозь туман, то он может считать, что нашел себе единомышленника. К слову, попугай, загадочно грозящий там же пальмовой веточкой - прямая отсылка к Вертинскому, речь о котором пойдет чуть ниже. А еще, на мой взгляд (не претендующий на объективность и значимость), Ямайским ромом пахнут сумерки из того же произведения - строчка на все времена.
Но вернемся к степи Молдаванской и для начала разберем один вопрос, связанный с русским языком, который я просто не мог обойти в силу направленности своего канала. Дело в том, что в романсе появилась необычная фраза, до поры не существовавшая в русской литературе - Степи Молдаванские. Такого до Бориса Тимофеева не было, степи встречались бессарабские и (реже) молдавские. Примеров, конечно, гораздо больше, но вот лишь пара:
За ним, прямо перед нами, зеленеются лесистые горы Булгарии (увидев их в первый раз, я не ожидал, что сойду с них, так как я теперь сошел на бессарабскую степь, — разумеется, в отношении к моей службе), вправо за камышами Прута видна Молдавия, на равнинах которой белеются мечети Галаца, одного из важнейших торговых городов на Дунае (А. Н. Вульф. Дневник,1830)
Ни камня, ни дерева, ни птицы, ни чего-либо, на чем взор остановить… Это степь молдавская. Степь эта словно море разверзлось кругом, но черное, недвижимое, мертвое (Е. А. Салиас. Ширь и мах, 1885)
А молдаванская степь была бы столь же неуместна, как и англиканская (англичанская) равнина вместо английской, или Датчанские проливы вместо Датских. Знал ли об этом Борис Тимофеев? Безусловно. Причина, по которой он не стал упоминать Бессарабию, вполне понятна - под ней в те годы понималась часть Молдавии, аннексированная после революции Румынией, враждебным государством, в составе которого Советской Россией она не признавалась. А молдавская степь не рифмовалась с цыганской. Но была ли только рифма поводом для создания нового сочетания слов? Не думаю. Мне кажется, владея техникой стихосложения достаточно уверенно, Тимофеев вполне мог найти что-то подходящее, не делая языкового "ляпа". Тем не менее, он выбирает степь Молдаванскую "ради красного словца", потому что она красиво звучит (низкий поклон ему за это). И не будем пенять ему на то, что через тридцать с лишним лет он в своей книге будет выступать против подобных несоответствий, нам важно, что удачное слово вылетело и его уже не поймаешь.
Романс, как говорится, пошел в народ и распространился очень широко, даже за границы молодого Советского государства. При этом следует, конечно, оговориться, что речь идет прежде всего о русскоязычной аудитории. Особенно популярен был припев с рифмой "молдаванской - цыганской". Он-то и привлек внимание многих исследователей творчества исполнителей и создателей романсов. Дело в том, что нечто похожее есть и у Александра Вертинского:
Что за ветер в степи молдаванской!
Как поет под ногами земля!
И легко мне с душою цыганской
Кочевать, никого не любя!
Вот тут-то сыр-бор и разгорелся. Кто у кого и что увел, и кого следует подвергнуть публичному осуждению? По моему (совершенно непрофессиональному) мнению никакого плагиата и воровства тут и в помине нет, а есть простое заимствование. "В чем разница?" - спросите вы. А разница в том, что при плагиате воруется образ, а не только слова и выражения. Если кто-то взял такие же, как и у другого художника, краски и нарисовал совершенно другую картину, то ни о какой краже не может быть и речи. А что у нас? В первом случае говорится о несказанной радости ночного времяпровождения у костра с песней, а во втором воспевается кочевая душа, помогающая не поддаваться ностальгии. Хорошо, а все-таки, кто же раньше? До недавнего времени считалось, что раз под текстом Вертинского стоит дата 1925, и в воспоминаниях своих он относит посещение Бессарабии к началу 20-х годов, то и первенство, стало быть, его. Но более поздние исследования (не буду вас погружать в их детали) показывают, что Вертинский был в Бессарабии в 1929 году и создание его романса можно отнести примерно к тому же времени. Вполне вероятно, что слышав ранее романс Дорфмана-Тимофеева, он просто использовал фразу, которая ему понравилась. Ничего страшного в этом нет, ведь даже гения чистой красоты придумал не Пушкин, а Жуковский и никто при этом ни на кого не обижался.
Что же было дальше? Дальше Борис Тимофеев пишет еще один романс, где использует то же выражение и ту же рифму, на этот раз вместе с Дмитрием Покрассом. Впрочем, здесь могу ошибаться, потому что ноты с текстом издаются в том же 1927 году, и какой из романсов был написан раньше сказать трудно. Но это издание попадает в начале 30-х годов к Петру Лещенко, знаменитому исполнителю русских песен, жившему в Румынии, и в 1933 году выходит его пластинка "Жизнь цыганская". К сожалению, ее нет в ВКВидео, загрузить невозможно, поэтому желающие послушать могут это сделать самостоятельно. ТУТ ССЫЛКА. Я же ограничусь публикацией текста:
А что же было еще дальше? А еще дальше пластинки Лещенко попадают в Советский Союз, где их слушает (понятно, уже после войны) Владимир Высоцкий. И исполнитель, и сами песни ему, конечно, нравятся и он включает в свой репертуар некоторые из них, тем более что своих у него в начале творческой карьеры еще не так много. Благодаря Высоцкому многие (в том числе и ваш покорный слуга) впервые услышали "Караван" и "Девушку из Нагасаки" (Поля Марселя на стихи Веры Инбер). Но когда Высоцкий поет не свою песню, он все равно переделывает ее под себя, мелодия и стихи ложатся на его голос и создается полное впечатление, что он и есть настоящий автор. "Караван" и "Девушку из Нагасаки" он изменил не слишком сильно, а вот "Жизнь цыганскую" он использовал для попурри, которое создавал еще в 1958 году (запись 1960 года) для шуточного цыганского ансамбля, состоявшего из его сокурсников по Школе-студии МХАТ. Кроме "Жизни" в песне использованы "Две гитары" (И. Васильева на основе стихотворения "Цыганская венгерка" Ап. Григорьева) и романс неизвестного автора из репертуара Раисы Жемчужной "Хочешь, сокол, мысли отгадаю?". Первые два куплета после обработки выглядят следующим образом:
На степи молдаванские
Пролился свет костров,
А где шатры цыганские?
Невидимо шатров.
Цыгане, вижу, встали, я,
Ночной покинув стан.
Одни воспоминания
Остались от цыган.
Но и на этом история со степью Молдаванской не закончилась. Не сказать, что выражение ушло в народ и стало использоваться повсеместно, в обычной речи степь все же не перестала быть молдавской, но в поэзии, где сильно влияние предшественников, следы остались. В 1956 году Роберт Рождественский (явно не без такого влияния) написал:
Чей-то голос
устало цыганский
пел о ветре в степи молдаванской (О временно прописанных)
Другой поэт Рождественский, Всеволод (1895-1977), давний знакомый Бориса Тимофеева, уже после смерти автора использовал рифму своего товарища:
В кочевьях степи молдаванской
Сроднилась тугая струна
С гортанною песней цыганской
И нашей ямщицкой, рязанской,
Раздольной на все времена. (Вздыхающий рокот гитары...,1974)
Хотя, с Всеволодом Рождественским у Бориса Тимофеева перекличка давняя. В романсе вполне могла быть использована тема стихотворения "Песня степей", написанного Рождественским в 1926 году:
Никого не люблю — только ветер один,
Да ночлег под телегою в поле,
Только ветер один с черноморских равнин,
Да веселую вольную волю.
Да в широкой степи одинокий костер,
Да высокие звездные очи,
Да на шали твоей молдаванский узор,
Да любовь — летней ночи короче!
А спустя еще несколько лет А. П. Межиров в стихотворении Троицкий ("Над семью холмами...") тоже обращается к этой фразе Тимофеева:
Начал это при нэпе,
Дань ему отдавал,
Молдаванские степи
Во хмелю воспевал
Таким образом, благодаря давнему романсу, у нас в литературе закрепилось непривычное поначалу выражение. Теперь оно по праву соседствует с индейскими прериями, бразильскими болотами, степями скифскими, казацкими и русскими.
Вот и все, что мне хотелось вам сказать в этой статье о молдаванских степях, уважаемые читатели. А к Борису Тимофееву и его истории мы, надеюсь, еще не раз вернемся...