После того, как умер мой брат, я перестал говорить.
Не из-за траура. Не из-за боли. А потому что каждое слово теперь отзывается внутри меня, как удар в грудную клетку. Как рикошет воспоминаний, которые я бы предпочёл никогда не вспоминать.
Последнее, что он услышал перед тем, как… — это был мой голос.
Мы поругались. Глупо. Я крикнул что-то — даже не вспомню что. Он ушёл. Вышел за дверь, не обернувшись. А через два часа его не стало. ДТП. Или, как сказал патологоанатом, "переломы, несовместимые с жизнью".
Я больше не могу говорить. Не хочу. Потому что боюсь, что если снова скажу что-то сгоряча, если снова позволю словам вырваться — я кого-то убью. Или сломаю. Или потеряю.
Мать сказала, что это реакция. Что я закрылся. Психолог писал в блокноте слова "вина" и "подавление". Но они не слышали, как я ночами шепчу себе под нос фразы, чтобы проверить, не дрогнет ли мир. А он дрожит. Каждый раз.
Я вижу его во сне. Брата. Он молчит, но губы двигаются. Будто повторяет мои слова. Будто это он теперь боится услышать их снова.
Я не знаю, сходит ли кто-то с ума от молчания. Но я чувствую, как он подбирается. Не громко. Медленно. Тихо.
Он начинается с пауз. С пустых взглядов. С дрожи в пальцах, когда тянусь за ручкой. С снов, в которых я всё-таки говорю — и просыпаюсь с криком.
Слово может быть маленьким. Но вина — гулким эхом. И если я всё-таки скажу что-то... пусть даже шёпотом — я боюсь, что весь этот хрупкий мир, который я выстроил вокруг молчания, рухнет.
Сегодня я снова был у психолога. Третий раз за месяц. Комната, как всегда, пахла лавандой и кофе, и это раздражало. Слишком уютно для того, что внутри меня.
Он снова предложил мне говорить. Предложил не словами — взглядом. Он умеет ждать. Его молчание — терпеливое, почти заботливое. Моё — глухое. Как глухота под водой.
Я написал на листке: "Я не могу."
Он не спросил "почему". Просто кивнул. Потом достал другой листок и начал рисовать круг. Медленно, чётко, замкнуто. Я смотрел, как карандаш скользит по бумаге, и с каждой линией мне становилось хуже.
— Что ты видишь? — спросил он наконец.
Я не ответил. Взял лист и стал перечёркивать круг. Снова. И снова. До тех пор, пока от бумаги не осталась тень.
Он убрал её. А потом сказал:
— Ты не боишься говорить. Ты боишься, что слова вернут тебя в ту ночь. Что голос — это дверь. И ты не хочешь, чтобы она снова открылась.
Я чуть было не сказал: "Ты прав". Почувствовал, как шевельнулся воздух в горле.
Но я промолчал.
Потому что если я заговорю — я увижу его. Брата. Стоящего в проёме той самой двери.
Я стал бояться себя. Своих привычек, рефлексов. Случайных выдохов.
Я ношу в кармане блокнот. На случай, если придётся объясниться. Если кто-то подойдёт и начнёт задавать вопросы — я пишу. Иногда просто поднимаю плечи. Иногда ухожу. Никому ничего не должен. Главное — не выдать голос.
У меня паранойя. Это уже звучит клише. Но я действительно начал бояться, что скажу что-то во сне. Что во сне я разговариваю с кем-то. С ним. И однажды проснусь — и пойму, что уже сказал. Что оно вырвалось. И его уже не остановить.
Я стал записывать на диктофон ночи. Слушать себя. Проверять, дышу ли ровно. Иногда кажется, что я шепчу. Но невозможно разобрать, что именно. И я не решаюсь крутить запись на максимум. Потому что вдруг я действительно скажу что-то. И тогда...
Иногда я сижу у зеркала и смотрю, как двигаются губы. Молча. Просто губы. Проверяю, не шепчу ли. Не играю ли в беззвучного кукольника.
Слова, которые раньше были мостом — стали ножом. Я боюсь, что одно слово — даже случайное — вернёт меня в ту ночь. И тогда я больше не смогу молчать. Тогда я заговорю — и он вернётся. Или я.
Потому что, возможно, это я исчез в ту ночь. А он остался.