Это всё просто сон. Реалистичный и воплощающий всё, что ты хотел наяву, но, тем не менее, просто сон. Тогда почему прикосновения ощущаются столь остро и ярко? Отчего её прикосновения, когда она, положив обе свои руки мне на шею, в то время как я намертво завис и замер без единого движения, будто мраморное изваяние или соляной столб, кажутся мне самой реальной вещью на свете? Должно быть, я всё-таки ещё не дошёл до своей комнаты и уж тем более не лёг в собственную кровать, а по-прежнему нахожусь рядом с Кензи, потому как, неотрывно глядя в мои глаза, она повторяет уже сказанное:
– Ты мне тоже очень и очень дорог, слышишь? – это звучит убедительно и как нечто окончательное, не подлежащее сомнению и обсуждению, а она сама выглядит непревзойдённо уверенной и знающей, что именно говорит, но как это возможно? Нет, она просто сильно и ужасно благодарна, и только. Если хотите, она снова путается и горячится, как в случае с моей мамой. И это всё. Или же нет?
– Послушай, ты всего лишь мне признательна, – наконец ожив хотя бы словесно и вернув себе словно утраченную на время речевую способность, качаю головой я. Как бы мне не хотелось просто кивнуть и позволить произойти всему тому, что суждено, если это то, чем кажется, и если меня внезапно не оттолкнут, я себя боюсь.
Это не имело значения до этого момента, но теперь появляется всё, о чем я даже не задумывался. Это может оказаться банальным влечением, одним из тех, что приходят и уходят, потому как после Алекс... после неё я ни с кем не был. Это всё бы удачно объяснило, почему вдруг Кензи, потому что в таком случае сгодится любая, если бы я только не был уверен в том, что она больше, чем просто первая попавшаяся. Я чувствую себя так, словно она вообще единственная и та самая, и что она должна быть со мной, но я не думаю, что не разучился ухаживать и оказывать знаки внимания. Не думаю, что ещё помню и знаю, как сделать женщину счастливой. Это было слишком давно... Словно целую жизнь назад. И разница в возрасте также никуда не делась.
– Нет, то есть да, конечно, я за всё тебя благодарна, но сейчас дело совсем не в этом. Я вовсе не из-за этого... Я не знаю тебя всего, но при этом чувствую себя именно так. Так, будто мы знакомы всю мою жизнь. Мне... мне с тобой, правда, на удивление легко. Для меня это впервые. Я ещё никогда... никогда не ощущала такой лёгкости с кем-либо в своей жизни, – Кензи смотрит на меня с непонятной эмоцией во взгляде, которая, возможно, является мольбой её услышать. Уже было сказано много всего, а я, по-прежнему словно статуя, так до сих пор толком и не пошевелился, но последнее, чего мне хочется, это разочаровать её.
Разочаровать в плане моральном и внутреннем, потому как физически я, безусловно, делаю это. Мои руки, еле найдя в себе силы приподняться, настолько это оказывается тяжело и почти невыполнимо, убирают её ладони подальше от моей кожи и моего тела в целом.
– Вряд ли ты и сейчас ощущаешь. Это просто невозможно. Не с таким, как я.
– В каком смысле не с таким, как ты? Что это значит? Николас... – она пытается снова дотронуться до меня, уже явно подавленная тем, что, совсем недавно требуя не решать за меня, я сам отступаю от своего же правила и определяю всё за неё. Я ухожу прочь из комнаты, и мне успешно удаётся избегать Кензи весь оставшийся вечер.
Полагаю, это совсем несложно, когда на протяжении нескольких часов ты до самой ночи безвылазно находишься в своей комнате и не ступаешь за её порог, неспособный спать, лишившийся аппетита и в конечном итоге засыпающий только благодаря двум таблеткам снотворного, принятым в виде исключения. Я почти ожидал, что, такая внезапно обрётшая уверенность и очевидное намерение, Кензи не оставит меня в покое и после моего побега. Но в чём я точно был убеждён, так это в том, что не увижу её и утром, но я ошибся. Готовясь к новому дню, я умываюсь, одеваюсь и, убедившись, что оружие и значок при мне, направляюсь на кухню, чтобы перехватить что-нибудь незначительное на завтрак прямо из холодильника. Но моему взгляду предстаёт накрытый стол с тарелкой оладий и блинов и заваренным чаем, в то время как та, кто ввергла меня в бессонницу и заставила утратить всякое чувство голода накануне поздно вечером, продолжает печь их, стоя у плиты. Это что, какая-то шутка?
Почему после всего она мне вдруг готовит? Почему, обернувшись, как ни в чём не бывало, желает доброго утра и предлагает сесть за стол? Неужели вчерашний эпизод, и правда, лишь был злой игрой моего бессознательного состояния и просто мне предвиделся? Но мне стоило знать лучше, что так просто она не отступится и не отвяжется, вместо того, чтобы дико ослабить бдительность, опуститься на ближайший стул и, макая в сметану, начать есть блины прямо руками, как в беззаботном детстве.
– Прежде чем ты уйдёшь, я хочу поговорить, – просто и без малейших раздумий и колебаний в какой-то момент говорит мне Кензи, и в моём горле неизбежно возникает ком. Не потому, что я не успел прожевать еду, и она застряла в пищеводе, а потому, что ничего не закончилось. То, что должно было сойти на «нет» ещё вчера, продолжается, и в этот раз мне, очевидно, не скрыться. Но это не значит, что я не пытаюсь. Даже наоборот, я буквально вскакиваю со стула и стараюсь как можно быстрее вытереть свои масляные руки салфеткой, чтобы они перестали блестеть, а я смог выбраться в гараж и уехать. Но Кензи уже рядом, и я знаю, что если хотя бы всего на секунду взгляну в её глаза, то автоматически потерплю поражение, и потому смотрю исключительно в пол и никуда больше.
– О чём? – слегка дрожащим голосом, что, впрочем, надеюсь, не слышно, спрашиваю я. Не выдержав напряжения момента, я прислоняюсь к стене позади меня, желая выстоять, удержаться от случайного взора и не сказать всей правды.
– О нас. Ты сказал, что я тебе нравлюсь, и если ты думаешь, что я забыла, то это совсем не так. Знаю, для тебя это, вероятно, нисколько не просто после всего, что ты пережил и через что прошёл, и я понимаю, почему ты отверг меня вчера и пытаешься оттолкнуть и сейчас, но у нас всё получится. Если ты... если ты, конечно, только не передумал, – шепчет она, прикасаясь к моим вытянутым по швам рукам в зоне локтей, обнажённым из-за коротких рукавов обычной футболки, в которой я буду находиться до тех самых пор, пока по приезду в участок не переоденусь в форму. Зажмуривая глаза и глядя в потолок, я хочу, очень хочу сказать, что, конечно, никогда себе не изменю, но говорю совсем другое:
– Ты ни черта не понимаешь. Думаешь, что знаешь меня? Так вот, это не так. Лучше уезжай.
– Туда, где всего будет вдвое больше?
– Да, именно туда, – одна лишь мысль, что сейчас она подчинится мне и кинется собирать свои вещи, бросает меня в арктический холод и фактически является убийственной. Я не представляю, как справлюсь, если Кензи, и правда, воспримет это, как руководство к действию, но в отрицании она отказывается от моего предложения:
– Мне ничего из этого не нужно, Николас. Мне просто нужен ты.
– А что, если я в свою очередь в тебе нисколько не нуждаюсь?
– Но я не верю. Ты нуждался, и это не могло ни с того ни с сего взять и исчезнуть, – сжимая мои руки почти до боли, настолько я проникаюсь её близостью, которую становится невозможно игнорировать, Кензи протестует против всего того, что я тут говорю. Всё-таки не выстояв, я опускаю голову вниз с уже широко открытыми и находящими её лицо глазами:
– Да потому что ты веришь непонятно во что. Возможно, даже в ложь, – почти кричу на неё я, окончательно утрачивая контроль над собственными эмоциями. – Что тебе вообще от меня надо? Разве я, по-твоему, недостаточно мучаюсь, стоя тут, не будучи способным уйти?
– Так, значит, ты мне лгал? Лгал, что что-то чувствуешь?
– Ты же знаешь, что...
– Да, я помню. Тогда, если я по-прежнему и до сих пор тебе важна, почему ты не можешь сказать мне всё, как есть?
– Да потому, что я не доверяю себе и боюсь своих желаний, – это и есть та правда, которую Кензи во избежание собственного прозрения и окончательного осознания всей ситуации и не должна была узнать. Но я не смог утаить её в себе, и поскольку теперь ей всё известно, а мне вовсе не хочется увидеть, как она в страхе отступает назад, я первым начинаю удаляться в сторону выхода, чтобы наконец уехать. В это же время нежные руки захватывают мои очевидно более крупные ладони в свой плен и прижимают их к тонкой талии, скрытой тканью шелковистой на ощупь блузки. Это как последняя капля, переполняющая чашу, и сопровождается губительными в моём понимании словами:
– А я нет. Покажи мне... Покажи мне, чего ты хочешь.
******
Большой палец моей правой руки, никуда не спеша и растягивая первое знакомство, скользит по тонкой нижней губе, исполняя скрытые мечты. Левая же рука, заправив за ухо отделившуюся от общей массы волос непокорную прядь, перемещается к задней части девичьей шеи. Одновременно со всем этим моё вспыхнувшее изнутри и буквально пылающее от желания тело прижимает Кензи вплотную к стене. Это неправильно, опрометчиво и ни при каких обстоятельствах не должно перейти в нечто большее и совсем запретное, но даже по части касаний то единственное, что могло бы принудить меня не просто замедлиться, но и вообще прекратить, ни за что не сработает в силу своего банального отсутствия. В молодых, но уже много повидавших глазах нет ни капли страха, так необходимого мне для возвращения подчистую потерянного самоконтроля. Когда рука Кензи стискивает футболку на моём предплечье, к этому моменту я уже тяжело дышу лишь от одного предвкушения первого совместного поцелуя, который для меня может стать ещё и первым после ужасно долгого перерыва. Усилием силы воли я даю ей последний шанс уклониться и отказаться от своих слов и той ничтожной по сравнению с большим малости, к которой они могут привести:
– Ты уверена? Чтобы ты знала, я почти на десять лет старше, и если ты хочешь остановиться, то сейчас самое время...
– Но ты... ты ведь не...? – повернув голову набок и тем самым разорвав зрительный контакт, с некоей беспомощностью и тревожным подозрением слишком тихо спрашивает Кензи. Собрав воедино возникшую дрожь, проявившиеся на прежде ровной коже мурашки и смущённый трепет в голосе, я понимаю, что не так.
Что за исключением невинных и не переходящих грань прикосновений поцелуй это всё, что мне доступно и позволено, но я и не собираюсь заходить дальше. Не сейчас. А, скорее всего, и вообще никогда. Это по-прежнему может быть неправильно расценено. Всё уже так было, но я не создам реальный прецедент. Поцелуй это всё, что будет. И то лишь при условии, если она, разумеется, захочет. В противном случае я просто отступлю. Не хочу, чтобы впоследствии она пожалела. Чтобы даже такая с виду ерунда её всерьёз обидела и уязвила.
– Ни за что. Но мы вообще ничего не обязаны делать.
– Нет. Покажи мне, – учитывая всё происходящее, это не просто рядовая просьба об одолжении или помощи. Это пронизывающая и проникающая в самое сердце страстная и жадная мольба. Больше не имея сил ходить по краю, но оставаться на грани и не переступать через него, я позволяю своим рукам явно грубее и жёстче необходимого переместиться на пояс шорт и, гораздо теснее и плотнее прижав Кензи к себе, украсть у неё поцелуй.
Поцелуй, который вмещает в себе всё. Отчаяние и боль, потери и скорбь, грусть и тоску, радость и счастье. Одним словом, всё, что нас определяет. Всё то, что сделало из когда-то младенцев людей, которыми мы стали и сейчас являемся. Даже без откровенно сильного давления и едва касаясь губ, таких же приятных и упоительных на вкус, как я и думал, я ощущаю весь этот спектр эмоций, импульсы, энергию, обоюдное влечение и взаимное притяжение. Это поцелуй-жизнь, поцелуй-воскрешение, ощущающийся, как маленькая смерть, отнимающий спокойное дыхание, затрудняющий неминуемую разлуку и бросающий меня в жар. Мне слишком хорошо, и прекращать это последнее, чего мне хочется.
Я испытываю потребность, чтобы это продолжалось как можно дольше, и чувствую будоражащий сознание отклик в каждом ответном прикосновении и в том, как, стиснув хлопок на спине, со мной будто хотят слиться в одно целое. Но когда в очередном сближающем движении ласковые и одновременно способные свести с ума и лишить последних крох разума руки чуть задевают плечевую кобуру с пистолетом, отрезвляя, это говорит мне о том, что мы слишком увлеклись, и заставляет меня отстраниться прочь.
Это не далось легко, и даже сейчас, спустя множество часов, уже будучи на работе, я всё ещё не знаю и не понимаю, как вообще смог остановиться. Наверное, если бы Кензи случайно не прикоснулась к оружию, пусть и стоящему на предохранителе, я бы и так прижимал её к той вертикальной поверхности, бессовестно позабыв обо всём на свете, чересчур распалившись и даже не чувствуя сожалений по этому поводу. Если она и ждала извинений, то я по-прежнему ей их должен, потому что ушёл в растерянных и растрёпанных чувствах без основательного разговора ввиду пробуждения Эйдена и отсутствия времени как такового. Я не жалею, нет, но не имею ни малейшего понятия, как отныне буду смотреть ей в глаза.
Пока никто не знает, это касается лишь нас двоих, то, что мы делаем и чего не делаем, и придумывать себе дополнительные сложности и воображаемые проблемы, кажется, не к чему. Но она юна, со всей жизнью впереди, и хотя я тоже не стар, моложе я всё-таки не становлюсь. Если речь о создании семьи, задумавшись об этом, любой скажет вам, что у меня нет возможности с кем-то быть только для того, чтобы спустя время признать, что ничего не вышло, расстаться и пытаться найти кого-то снова. Его нет, и всё. Я ведь даже не задумывался об этом до Кензи, а она, выходит, стала катализатором перемен. Они с Эйденом заставили меня желать того, что могло бы уже быть в моей жизни и ещё может в ней возникнуть, конечно, не на пустом месте, и всё-таки, но, чтобы это получить и обрести собственную семью, размениваться по мелочам я не имею права. Кензи, разумеется, не какая-то пустышка, и я думаю, что она мне подходит, что мы с ней равны, но разве я могу сказать ей, что либо всё серьёзно, либо это конец без начала? Для неё всё сто раз может измениться, а потом ещё и ещё, и даже наличие ребёнка в столь раннем возрасте не требует от неё мгновенно определяться и остепеняться. Она не первая мать-одиночка и, увы, далеко не последняя, но... стоп. У неё есть я и хочу быть и дальше, и к чёрту гарантии и обязательства. Мне просто нужно расслабиться, посмотреть, куда заведёт меня течение, и услышать Гэбриела, который не знаю в какой по счёту раз кидает на мой стол свои карандаши для привлечения внимания.
– Ну что это такое? – собирая их, с шуточным негативом спрашиваю я, вряд ли вообще сейчас испытывая что-либо, кроме позитивных эмоций и морального подъёма. Подумать только, что может сделать с человеком всего один лишь поцелуй и воспоминания о нём.
Давно я не чувствовал себя столь вдохновлённым и окрылённым. Хотя надеюсь, что это не настолько очевидно и не бросается в глаза невооружённым взглядом, будто надпись на лбу или тату. Не хочу, чтобы кто-либо знал. Даже Гэбриел. Хочу, чтобы, по крайней мере, хоть какое-то время мы побыли тайной. Чтобы спокойно всё разобрать и понять, кто мы друг для друга, и был ли это просто минутный порыв или, наоборот, всё определяющий миг. Не хочу афишировать. Спустя все эти годы я вроде как согласен с тем, что счастье любит тишину? А я что, уже счастлив?
– Ты меня до этого слышал? Я уже устал тебя звать.
– Прости, забылся. Так в чём дело?
– Помнишь девушку, что некоторое время назад выловили из речки? – сейчас я, кажется, не могу забыть лишь Кензи, но да, и утонувшую или утопленную бедняжку я тоже помню. Я не видел её сильно вблизи, но она наверняка была красива. Потому что такие несчастные вещи случаются обычно лишь с теми, кто прекрасен, молод и умён и искренне полагает, что у них вся жизнь впереди. Скорее всего, и девушка так считала, а потом что-то случилось, и вот теперь её нет.
– Да, конечно. Что, расследование завершено? Удалось узнать, что произошло?
– Да. Её приятель, владелец ресторана, однажды решил пошутить и подложил ей в сумку маленькую змейку, считая существо абсолютно безобидным и невинным, но та её укусила, когда девушка вместе со своим женатым ухажёром приехала отдохнуть в дом, находящийся неподалёку, и...
– Оказалась ядовитой?
– В точку, Ник. И не просто ядовитой. Один укус этой милой змейки заставил девушку лишиться всей крови. Её тело оказалось обескровлено. Это была страшная смерть, полная агонии... – дополняет Гэбриел, и мне становится не по себе. В помещении становится даже будто холоднее, словно мы внезапно очутились в морозилке, и это жутко. Должно быть, вся кровь, что есть в теле, пропитала пол и стены в одной из комнат того злосчастного дома, но как такое возможно? Она же была не одна. – Догадываюсь, о чём ты думаешь. Где всё это время был ухажёр?
– Представь себе, да.
– А он вышел из дома искать сеть, чтобы позвонить дочке и рассказать ей сказку на ночь. К моменту его возвращения девушки уже не стало.
– И он бросил её тело в воду?
– Он сказал, что не соображал, что делает.
– Ну всё, достаточно, – требую я, ощущая чуть ли не тошноту, грозящую стать достоянием общественности, – я уже всё понял. Хочешь, чтобы мне стало плохо?
– Ты, и правда, что-то побледнел. Ты в порядке?
– Был до того, как ты стал сыпать жуткими подробностями. Всё, хватит.
– Раньше тебя это не волновало, – раньше у меня не было Кензи и Эйдена, а теперь я полагаю, что хочу видеть как можно больше жизни и как можно меньше смерти? Это не намерение сменить работу, но определённо желание дистанцироваться от неё максимально дальше.
– Раньше мне не приходилось узнавать, как безобидная с виду шутка по незнанию юмориста может обернуться гибелью человека, да ещё и при таких кошмарных обстоятельствах. Об этом ты не подумал? – из-за моего выговора Гэбриел мрачнеет буквально на глазах и молча отворачивается к своему компьютеру. Части меня хочется извиниться за свою резкость и грубое поведение, объяснить, что это, кажется, Кензи сделала меня менее чёрствым и более отзывчивым, и рассказать о своих чувствах лучшему другу, но первый блин у меня уже вышел комом.
Родная мать, которая должна желать мне исключительно счастья, предпочитает не видеть, кто для меня является его источником, и что, если и Гэбриел тоже не поймёт? Нет, пусть уж всё это будет основано на односторонней лжи, чем я лишусь и его вслед за собственной матерью.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Второй шанс