Начало статьи смотри по ссылке: https://dzen.ru/a/Z-zmsquZwQUtzbnV
Поэт Вадим Шершеневич был прекрасно знаком с народной традицией, и он предвещает страшные события грядущего и снова делает это через любимый образ:
«Истинно говорю вам: года такого не будет!..
Сломлен каменный тополь колокольни святой.
Слышите: гул под землею? Это в гробе российский прадед
Потрясает изгнившей палицей своих костей».
Многие поэты декаданса принимали наркотики, травились, резали себе вены, желая тем самым разорвать всякие счеты с жизнью, много таковых было и среди близких знакомых поэта Вадима Шершеневича – возникающие как грибы после дождя общества спиритов вызывали души самоубийц, вопрошая их обо всем на свете.
«Если б знали, сколько муки скрыто
В смехе радостном моем!
Как мертвец, ползу из-под плиты.
Как мертвец, я в саване ночном.
Я не смею быть самим собою,
А другим не в силах, не хочу!
Покрываясь мглой ночною,
Улыбаюсь я лучу».
Но вот и любимая девушка, которую Вадим еще только мечтал назвать своей невестой, внезапно тонет. По народной традиции утопленницы превращаются в русалок или мавок-болотниц. Размышлениями о мучениях, которым теперь подвержена душа несчастной, навеяно стихотворение «Печаль»:
«Я видел в небе белые воскрылья
И толпы ангелов, Творцу слагавших Стих, –
Но птица траура свои раскрыла крылья,
Погасли в небе белые воскрылья,
И грустно никну – радостный жених.
К чему мольбы? К чему усилья?
Я – тьмы тоскующий жених.
Воспоминаний рой, как траурная птица,
Метнулся предо мной, лежавшим в забытьи.
Я в небе увидал кровавые зарницы;
Воспоминаний рой, как траурная птица,
Закрыл на миг все радости мои.
Так закрывают длинные ресницы
Глаза усталые твои.
Но ты – невеста осени певучей –
Словами тихими, как тонкою стрелой,
Метнула в рой воспоминаний жгучий.
Но ты – невеста осени певучей,
Подруга юная, горящая зарей, –
Низвергла скорбный рой летучий
Пред разгоревшейся зарей.
Интересно, что он употребляет выражение «невеста осени певучей», где и невеста, и осень женского рода. Впрочем, если бы осень была написана с большой буквы, мы бы понимали, что невеста теперь принадлежит другому/другой, но осень со строчной буквы дает представление и о времени смерти, и одновременно о том, что душа несчастной как бы растворяется в прекрасной, скорее всего золотой, осени. Почему золотой? Просто это самая красивая осенняя пора, а может быть потому, что золото мелькнет в последнем фрагменте стихотворения – «златые колесницы».
Воспоминаний рой, как траурная птица,
Метнулся от меня, простертого в пыли.
Я в небе увидал златые колесницы;
Воспоминаний рой, как траурная птица,
Сокрылся, приоткрыв все радости мои.
Так открывают длинные ресницы
Глаза горящие твои.
И что же — в результате этого стихотворения-заклинания любимые глаза открываются, невеста готова к возрождению.
Существует такая древняя форма магического договора, дошедшая до наших дней практически без искажений: «живи за меня». Так просили своих друзей и близких люди, знающие, что смерть на пороге. Следовательно, нужен человек, который поживет остаток жизни за умершего, дабы тот смог упокоиться с миром.
Вадим проживает за любимую весь этот тяжелый переход в одном стихотворении. Это функция жреца, который проводит ритуал, дающий умершему возможность очиститься, успокоиться и обрести надежду на второй шанс. Мужчина не может прожить жизнь за погибшую девушку, но зато поэт способен сохранить ее образ в своих стихах.
Но вот боль о любимой притупляется, душа умершей освобождает поэта от клятв, и он влюбляется во второй раз. И что же, вторая любовь погибает на железнодорожных рельсах.
Там, на вершине скал отвесных,
Откуда смертным схода нет,
Ты шепчешь много слов чудесных,
Безвольный требуя ответ.
На рельсах железнодорожных,
Зовя под встречный паровоз,
Ты манишь их, неосторожных,
Чтоб головой под треск колес.
Всем, кто взыскует тщетно хлеба,
Как ведом в глубине ночей
Твой синий плащ, что шире неба,
Твой голос вскриков всех страстней!
В часы, когда окрест все тише,
Лишь в сердце отзвук мрачных строф,
И я не раз твой голос слышал,
О черный ангел катастроф.
Пока в безумстве жизни жаждал
И счастья требовал еще,
Уже успел коснуться дважды
Моих избранниц ты плащом.
И вот теперь я в третий вижу,
Вернее, чувствую вблизи,
Что тот, кого я ненавижу,
Опять плащом пресиним движет
И вновь вниманьем мне грозит.
Сгинь, пропади, здесь место свято!
Кричу и бормочу одно:
– Иль нет тебя вблизи, проклятый,
Иль прибыл ты теперь за мной[1].
Шершеневич изучает народную традицию и знает, если не произвести необходимый ритуал, умершие неестественной смертью пополняют армию неупокоенных духов, справиться с которыми можно либо дав им другое тело и, следовательно, второй шанс, либо воплощать образы их страданий в стихах, дабы жертвы могли избавиться от своих мучений.
Примером такого стихотворения-заговора может служить стихотворение Шершеневича «Снежный болван»
Из снега сделан остов мой.
Я – ледяной болван немой.
Мой грубый, неуклюжий торс
К ногам безжизненным примерз.
Два неморгающих зрачка –
Два бархатистых уголька.
Льдяное сердце в грудь не бьет,
Льдяное сердце – мертвый лед.
Весенний луч... Бегут ручьи,
И руки мертвые мои
Еще беспомощней торчат,
И слезы-льдинки сыплет взгляд.
Весенний день и синева...
Подтаивает голова.
Весенний день лучом вскипел...
Я пошатнулся и осел,
И тяжело упал назад.
И только бархатистый взгляд
Глядит с укором на весну,
Нарушившую тишину.
Мертвые руки – это и сухие ветки, из которых делают руки снеговика, и, одновременно с тем, образ все чувствующего мертвеца, в конце стихотворения автор заставляет снежного болвана растаять, тем самым как бы отменяя невыносимое существование призрака.
***
Разочаровавшись в футуризме, в 1919 году В. Шершеневич вместе со своими новыми друзьями С. Есениным, А. Мариенгофом, А. Кусиковым организуют новую группу и, одновременно с тем, поэтическое направление «имажинизм». За год до этого Шершеневич опубликовал одно из самых значительных своих произведений — любовную поэму «Крематорий», в которой полемизировал с «Облаком в штанах» Маяковского. Через год она будет переиздана и получит подзаголовок «Поэма имажиниста».
Далее будут изданы книга стихов «Лошадь как лошадь», сборник поэм «Кооперативы веселья», «Вечный жид», «Одна сплошная нелепость»; Шершеневич участвует в коллективных изданиях «Коробейники счастья», «Золотой кипяток» и «Мы Чем Каемся», сотрудничает с журналом «Гостиница для путешествующих в прекрасном».
Шершеневич известен и обожаем публикой, в 1919 году он становится председателем московского отделения Всероссийского союза поэтов. Тогда же он принимается за переводы. В 1920–1930-е переводил с английского У. Шекспира, П. Корнеля, В. Сарду, с немецкого Рильке, Лилиенкрона, и с французского – Бодлера «Цветы зла». Проявляет огромные интерес к театру и особенно кино – теперь он пробует себя в качестве драматурга, сценариста, режиссера и кинокритика. Пишет книгу об И. Ильинском.
Что же до стихов, постепенно они начинают затухать и как бы отходить на второй план. В 1926 году наш герой публикует свой последний поэтический сборник «Итак, итог». Из самого названия видно, что поэт подводит черту под своим поэтическим творчеством.
Что же произошло с нашим героем и почему его заклинательная магическая поэзия сделалась ему не интересной или, быть может, бесполезной?
Обращаемся к биографии поэта. В 1926 году его вторая жена – актриса Опытно-героического театра Юлия Дижур – покончила с собой в возрасте всего-то 25 лет, заметьте, после ссоры с мужем (!). Все, что мог сделать после этого Шершеневич – это посвятить Юлии книгу «Итак, итог» и далее уже оставить магическую поэзию. После чего его поэтическая муза практически замолчала. А что он мог: случайная смерть и намеренное самоубийство – суть не одно и тоже. И если в первом случае он мог повлиять, написав стихотворение, во втором и книги было мало. Нужно было что-то особенное – огромная, сакральная жертва. Например, обещание не писать стихов.
Мне же хотелось бы завершить эту статью фрагментом стихотворения В. Шершеневича «Содержание плюс горечь», которое наилучшим образом характеризует его не только как поэта смерти, но и как певца любви.
Милая! Ведь навзрыд истомилась ты:
Ну, так оторви
Лоскуток милости
От шуршащего платья любви!