Я сейчас значительно терпимее, чем раньше. С годами все более рельефно понимаешь: дистанция между тем, что написано на заборе, и тем, что за ним дрова лежат, в жизни очень большая. Церковные традиции, каноны – все это мне сейчас представляется однозначно не константой, а изменяемой со временем целесообразностью, которая актуализируется по силе нашей веры, по силе дерзновения.
Во вторую чеченскую кампанию мне доводилось порой причащать мальчишек-солдат на блокпостах не натощак, и я не видел и не вижу в этом греха, потому что после того, как я уезжал, там еще несколько месяцев, а может, и год, не видели священника.
Или я крестил на взводном опорном пункте одной неполной бутылкой минеральной воды пять или шесть человек, и делал это за пятнадцать минут, потому что «вертушка» приземлялась там ненадолго и опять улетала. Шли маневренные боевые действия, реально летали железки, и было непонятно, кто останется жив.
Чаще всего люди просто приходили и говорили: «Крести нас срочно, нам опять идти в бой». …Многие военные знают, что в крещении омываются все грехи, и на войне активно пользуются возможностью креститься – никому не хочется умирать во грехе. Кто-то рассчитывает так: «Бог весть, что впереди, но не помешает». А некоторые по наивности думают, что крещение – это некий оберег.
Об этом я с ними говорю, и очень много. А на какие темы на войне еще говорить? Женщины и, вот, посмертная участь души – уж точно не о политике и не об изменениях в составе футбольной сборной. Там это точно никого не интересует.
«К нам никто не доезжает»
Был случай, когда молодой боец, выполняя приказ, все сделал правильно, но боеприпас был, судя по всему, с заводским браком – погиб сержант, который находился в 200-300 метрах от позиции; он сменился с наряда и просто на койке спал. Он так и не проснулся.
Когда меня позвали поговорить с тем парнишкой, я ему сказал только одно: «У тебя совершенно точно много своих грехов. Этот грех – не твой, не бери на себя лишнего. Война не кончилась, и Бог ведает, что будет дальше». Слово священника для него было авторитетно. Помню, это был небольшого роста морпех из Каспийской бригады. Он просто поверил мне.
Боец еще был некрещеным, я его крестил на следующий день. Там была такая жуткая грязь, что мы даже не могли найти место для крещения и просто постелили поверх нее ОЗК (общевойсковой защитный комплект – прим.). Мы в эту грязь просто проваливались: ты стоишь, и ОЗК туда погружается. Это, наверное, было самое грязное крещение в моей жизни…
Там вдоль окопов или между палатками пройти было почти невозможно; периодически кто-то застревал в грязи, тогда приходили люди и вытаскивали… Помню, один раз, когда мы пробирались по этой ужасной грязи, по нам несколько раз выстрелили чеченцы-снайперы, издалека и не прицельно – пули пролетели высоко. Никто не захотел ложиться на землю. Настолько было грязно, что все сказали: «Не, скорее всего они не попадут, но в грязь...»
Психологически было очень тяжело. Депрессивная осень 2001-го, кажется, года. Жуткая грязь, очень много потерь – не только боевых, но и небоевых. Туда к ним очень сложно было добраться. И они на меня, священника, смотрели значительно более серьезно, чем на волшебника Изумрудного города. Было невиданным туда добраться, только колонны Центра подвоза на МТ-ЛБ (эта аббревиатура расшифровывается как «многоцелевой транспортёр-тягач лёгкий бронированный» – прим.) раз в месяц что-то привезут. Они так и говорили мне: «К нам никто не доезжает». То есть сам факт, что священник с ними, воспринимался бойцами как чудо.
протоиерей Михаил Васильев, настоятель храма великомученицы Варвары при штабе РВСН