Моя теща Наталья Геннадьевна – удивительный человек. Впрочем, сегодня речь пойдет не о ней, а о совершенно посторонних ей людях.
Когда солнце, словно кряхтя, поднялось-таки над облупленной панельной девятиэтажкой, Буратино и Пьеро вылезли из послужившей им ночным укрытием коробки из-под телевизора «Призматрон» и побежали через заброшенный пустырь, бывший для местного населения одновременно свалкой, площадкой выгула собак и всесезонной автомойкой.
Время на пустыре как будто остановилось. Повсюду из земли торчала полусгнившая арматура, в беспорядке вкопанные неизвестно кем и зачем покрышки, ветер с шуршанием гонял туда-сюда грязные полиэтиленовые пакеты. Дополняло картину мусорного апокалипсиса бледно-белое привидение в болтающихся до колена рукавах, которое, словно адский метроном, нудным голосом отсчитывало каждые 15 секунд: «Послушай, Буратино, а Мальвина мне обрадуется?»
Наконец, в конце ряда «хрущевок», длинного и унылого, как изложение по рассказу Толстого «После бала», показался домик с нарисованными на ставнях предметами, в которых только единокровный брат Пиросмани смог бы идентифицировать солнце, луну и звезды. Нельзя было доподлинно утверждать, что Буратино трепетал в предвкушении новой встречи с возлюбленной своего бестолкового попутчика – но запах кипяченого молока переборол в нем как этот спонтанный приступ гетерофобии, так и тягостное воспоминание из далекого детства как он, подавившись пенкой, наблевал папе Карло прямо на верстак.
Девочка с голубыми волосами сидела на лавочке у подъезда и, как это зачастую свойственно «слабому» полу, заедала свои переживания изрядной порцией миндального печенья. Глаза у нее были заплаканные: возможно, она переживала из-за того, что крысы утащили Буратино из чулана и съели, возможно, вспомнила о тех трех абортах, всю правду о которых она утаила от Пьеро во время их последней ночи, а может, просто был один из тех дней, когда даже фарфоровая кукла способна разрыдаться без всякой видимой причины и проделывать затем эту штуку с периодичностью в десять и менее минут.
Буратино пнул ногой небрежно припаркованный у бордюра «москвич», смачно плюнул ему на лобовое стекло и, мысленно пожалев о том, что даже на дешевые сторублевые дворники с рынка в Южном порту кто-то успел польститься до его прихода, вытолкнул вперед себя так и не отошедшего от абстинентного синдрома Пьеро: «Нате, воспитывайте…» На какое-то мгновение Мальвина, утратив выработанный годами стервозный самоконтроль, улыбнулась друзьям, но затем, быстро взяв себя в руки, вернулась в привычное состояние: «Мальчики, ступайте немедленно чистить зубы и мыться…»
Кое-как, склонившись над проржавевшей напорной колонкой, друзья поплескали на опухшие лица холодной воды, затем Пьеро с тревогой пронаблюдал, как Буратино, выдавив грязным, обкусанным ногтем прямо из середины тюбика, отчего тот страдальчески согнулся, пару секунд подержал пасту на указательном пальце и брезгливым движением стряхнул ее в водосток. Вихляя задом, прибежал Артемон и почистил им курточки кончиком хвоста. Буратино поморщился: несмотря на всю богемность окружения, педерастов в театре не любили, особенно пассивных.
Наконец они воротились в дом и, усевшись за покрытый когда-то белой скатертью колченогий стол, занялись каждый своим: Буратино одной ложкой залез по очереди в каждое блюдо, мокрыми пальцами посолил, обильно полил кетчупом, молча махнул привычную сотку и, сочно рыгнув, углубился в завтрак; Пьеро же, сделав скорбное, как во время приступа диареи в общественном месте, лицо, уставился на Мальвину так, словно хотел взглядом не только раздеть ее, но и мысленно прокрутить все четыреста двенадцать известных ему из камасутры поз.
«Почитайте, что ли, хотя бы стишки для начала…» - вяло отсекла похотливый взгляд Мальвина и, подперев подбородок рукой, обнажила на шее первые морщины. Буратино прыснул так, что разлет непрожеванного оливье точно сравнялся с диаметром комнаты. Пауза, очевидно, затягивалась.
Неожиданно в дверь позвонили. Мальвина, вздохнув, пошла открывать, хотя прекрасно знала, что побеспокоить ее в такое время могли только соседи-алкоголики, люди, воспарившие духовно, но опустившиеся физически, которых, очевидно, очередная подвижка этого хрупкого равновесия вновь подвигла на целевой беспроцентный заём. Выпученные глаза нежданного посетителя поначалу укрепили ее в этом предположении, однако, как выяснилось, всё обстояло много хуже: это была жаба, пожилая, страдающая базедовой болезнью обитательница первого этажа, целыми днями пялившаяся в окно и, благодаря этому, осведомленная о жизни жильцов куда лучше всяких заинтересованных организаций, не говоря уж о самих блудливых мужьях и неверных женах.
- Сегодня ночью выжившая из ума Тортила раскрыла Барабасу тайну золотого ключика, - веско произнесла жаба, выпустив прямо в лицо Мальвине струю дешевого «беломора». На кухне на мгновение прервалось суетливое чавканье, но тут же возобновилось с удвоенной частотой и силой. Мальвина медленно сползла по косяку. Пьеро в ужасе заперся в уборной, и только Буратино сохранил присутствие духа. Прихватив со стола пару серебряных ложек и ситечко для чая, он взглянул на давно остановившиеся часы и озабоченно произнес: «Менты будут тут через пятнадцать минут. Можно, конечно, еще успеть привалить девчонку, но придется, пожалуй, распорядиться временем более разумно, хотя и менее приятно…»
Побросав Мальвинины шмотки в два больших пакета с надписью «Тati», Буратино, стараясь не касаться последнего, навьючил их на Артемона, затем, выломав фанерную загородку, согнал Пьеро с фаянса и, ловко ухватив Мальвину за задницу, выгнал всю честную компанию на лестничную клетку. Внизу громко хлопнула дверь, на доводчик для которой жильцы безуспешно собирали деньги уже второй год, затем зловеще загудел лифт. «Поздно…» - промелькнула в головах всех четверых одна и та же мысль. Вспыхнула лампа этажа, и в пыльном окошке на одной из исписанных похабщиной створке дверей на мгновение промелькнуло свирепое лицо доктора кукольных наук…
На следующий день в «Экспресс-газете» вышла статья под огромной шапкой: «В Новогирееве объявился бородатый маньяк-педофил, охотящийся на кукол с закрывающимися глазами»…