Какая чудесная осень за окном... Сколько красок, запахов, звуков!
Я люблю осень. Может быть потому, что для меня осень навсегда связана с ощущением обретения новых знаний. Это как будто каждый раз снова в школу.
Моя личная учеба в школе закончилась, страшно подумать, аж 45 лет назад! Помню ли я свою первую учительницу? Честно говоря, смутно. Помню, что звали ее Валентина Григорьевна. А еще помню, как с ее подачи, меня на целых три дня отчислили из школы за то, что я украла у одноклассницы по имени Вера фломастеры.
Нет, конечно, красть не хорошо и за такое непременно нужно наказать. Только вот никак не могла сообразить моя первая учительница, что для девочки, у которой нет отца и которая в качестве подарка на Новый год получает пару мандаринов и шоколадку "Аленка", экзотическая по тем временам коробочка с шестью разноцветными пластиковыми карандашами, искушение, сопоставимое разве что с желанием владеть дворцом, каретой и хрустальными туфельками одновременно. И я не устояла. Украла. Да, нагло, цинично и беззастенчиво залезла на перемене в портфель к соседке по парте и вытащила из него ту самую заветную коробочку. И спрятала за оторвавшейся подкладкой своего видавшего виды старенького портфельчика, доставшегося мне "по наследству" от старшей двоюродной сестры. И принесла домой.
Помню, как долго готовила речь, которая должна была объяснить моей маме откуда собственно у меня такая дорогущая вещь. Купить в магазине фломастеры было практически невозможно. В основном, таким "сокровищем" владели дети, которым это чудо канцелярского искусства привозили из-за границы. В магазине, если повезет, можно было встретить фломастеры чешского производства. Здесь нужно сказать, что в 1969 году набор фломастеров из 6 штук стоил целых 6 рублей! Для сравнения, батон хлеба тогда стоил 16 копеек, а пакет молока 25 копеек.
Я сочинила чудесную историю про то, что Вера подарила мне эти злосчастные фломастеры якобы за то, что я дала ей списать домашнее задание по математике. Училась я хорошо, а потому такая версия, по моему мнению, вполне должна была бы убедить мою маму в искренности благодарственного порыва со стороны подружки. А еще я втайне надеялась, что мама меня похвалит, ведь я нет просто сделала хорошее дело, не дав однокласснице "схлопотать двойку", так я ведь еще и с прибытком домой вернулась, как говориться "все в дом, все в дом". Но что-то пошло не так. Почему-то мама вынула из своей сумочку записную книжку и выйдя в коридор нашей коммунальной квартиры стала куда-то звонить. Я. затаив дыхание, вслушивалась в каждое слово, произносимое мамой, и очень скоро поняла, что моя мама разговаривает с мамой Веры.
Сказать, что я испытала ужас, значит ничего не сказать. Тут важно пояснить, что моя мама, как миллионы женщин той эпохи, которые прошли через военное детство, послевоенную разруху и совсем не безоблачную юность, не очень-то были сентиментальными и либеральными. Надо сказать прямо, в большинстве семей детей воспитывали по системе "кнут и пряник", при явном преобладании "кнута". Да, представьте, мне частенько прилетало от мамы за всякие там незначительные, по моему мнению, провинности. Поэтому, я в ужасе ожидала наказания за то, что сделала теперь. Наверное именно в этот момент ко мне пришло прозрение, что проступок-то совершила я прямо подпадающий под статью Уголовного Кодекса.
Но мама, закончив разговор по телефону, вернулась в комнату с окаменевшим от горя (или от стыда) лицом, и вопреки моим ожиданиям, не стала меня наказывать. Она устало села на стул около покрытого плюшевой скатертью круглого обеденного стола, стоявшего, как положено в каждой уважающей себя советской семье. ровно по середине комнаты. Некоторое время она молчала, потом подперев рукой лицо тихо, как будто сама себе произнесла: "Ну вот, дожила. Моя дочь - воровка." В это мгновение моя детская душа осознав весь ужас содеянного, разразилась страшным рыданием. Я бросилась матери в ноги, обнимала ее колени и умоляла простить меня. Я рыдала так горячо и так исступленно, так умоляла о прощении и пощаде, что уже и сама не верила, что меня можно простить и пощадить. Поэтому страстно желая прощения, нисколько не удивлялась, что мама все еще сидит неподвижно и даже не смотрит на меня.
Я не знаю, сколько это длилось, только наконец мама встала, оттолкнув меня как ненужного котенка и ровным голосом произнесла: "Одевайся." Я все поняла - меня выгоняют из дома, мне нет доверия, а значит и нет места в теплой уютной комнате, где есть моя кровать и круглый обеденный стол. Я послушно встала, вытерла слезы и стала натягивать ярко синие рейтузы и красный с белыми оленями свитер. Когда я была уже в шапке и валенках, я поняла, что мне нужна помощь, потому что я не могу сама достать до крючка, на котором висело мое драповое пальто. Я робко зашла в комнату и попросила маму снять с крючка пальто. В ответ я услышала: "Воровать знаешь как - сообразишь как пальто достать." Я вышла в коридор, посмотрела по сторонам, увидала около соседской двери скамейку, на которую сосед Алесей Алексеевич присаживался, если выходил покурить. Я взяла эту скамейку, пододвинула ее и сняла с вешалки пальто. В этот момент из комнаты вышла мама. В руках она держала ту самую пачку ненавистных фломастеров. Смерив меня сверху вниз строгим взглядом, сказала: "Во-первых, поставь скамейку на место, не хватало еще, что бы соседи решили, что ты теперь уже и скамейки воруешь. А во-вторых, иди к Вере и верни то, что ты у нее украла и попроси прощение".
Вы не представляете, как я была счастлива! Я поняла мамины слова так, что как только я выполню эти оба ее требования, я буду прощена и моя жизнь потечет как раньше. Я смогу спать в своей кровати и делать уроки за круглым обеленным столом. Я почти молниеносно поставила тяжелую скамейку соседей на место, а сама стремглав помчалась к Вере. Я не помню, как добежала до ее дома, как позвонила в дверь, не помню какие говорила слова, не помню как летела обратно домой. Помню только, что засыпая, я дала себе честное-пречестное слово, что больше никогда и ничего не возьму чужого, даже если это будет дворец, карета и хрустальные туфельки одновременно. Я была уверена, что самый ужасный день в моей жизни уже позади. Как я ошибалась!
Наутро, как только прозвенел звонок на первый урок и в класс вошла Валентина Григорьевна, моя жизнь снова рухнула. Вместо обязательной ежедневной переклички, учительница строго взглянув на меня повелительным голосом произнесла: "Встань!" Да, она не назвала меня не по имени, не по фамилии. Она просто уперлась в меня леденящим душу взглядом и сказала: "Встань!" А дальше, она стала рассказывать классу обо всем, что произошло накануне, подвергая меня публичному унижению, излагая совсем не очевидные собственные выводы из произошедшего инцидента. По ее мнению, мною руководило чувство легкой наживы, стремление к красивой жизни и отвратительное желание утвердиться в коллективе за чужой счет. Поскольку ни одно из ее предположений не было верным, меня в момент захлестнуло чувство обиды и злости. Но будучи ребенком скромным и неагрессивным, я не смогла выразить это чувство криком, дерзкими словами или пусть даже истерикой. Я просто упала в обморок. Видимо для моей психики это был уже "перегрев".
Да, меня отвели к медсестре. Через два часа за мной пришла мама. Потом еще неделю я была дома и мама была со мной, потому что ей дали больничный. Но даже после того, как я после болезни вернулась в школу, моей учительнице зачем-то все еще было нужно довести начатую компанию по моему перевоспитанию до конца.
Помню, как в актовом зале построити всю школу и меня, маленькую несчастную девочку, вытащили на середину, а делегаты от каждого класса поочереди вступали с осуждающей меня речью. Экзекуция эта длилась почти целую вечность. Я стояла дрожа всем телом и по моим щекам текли слезы. Но никто из учителей, НИКТО!!! не удосужился прекратить эту моральную казнь. Меня казнили так, как могли бы казнить, скажем, изменника Родины. И в качестве наказания мне была выбрана высшая мера - исключение из школы на 3 дня! Скажу честно, я была в шаге от самоубийства, потому что после того, что со мной сделали, было невозможно прийти в школу, зайти в класс, сесть рядом за одну парту с Верой. У меня не было выхода. Я должна была умереть.
Но я справилась. Я закончила школу. И теперь, спустя 45 лет после окончания школы, вспоминаю свою школьную жизнь с улыбкой и легкой грустью, как и положено вспоминать о юности. И дело совсем не в ностальгии. А в том, что после окончания начальной школы мне довелось встретиться с чудесными, замечательными, талантливыми и по-настоящему профессиональными учителями. Я очень благодарна своему классному руководителю Конышевой Людмиле Михайловне, учителю математики Черноусовой Светлане Константиновне, учителю химии Мельниковой Александре Григорьевне, учителю русского языка и литературы Антиповой Дине Александровне и всем моим дорогим учителям, которые так деликатно и так профессионально исправляли то, что сделала со мной самая первая моя учительница. Но и на нее я сейчас не держу зла. Наверное, должно было случиться все, что случилось, что бы и я сама, попробовав себя в нескольких профессиях, все-таки в 32 года пришла работать в школу, чтобы входя в класс, каждое утро говорить: "Здравствуйте, ребята. Садитесь."
И сегодня я от души поздравляю все учителей, потому что считаю профессию учителя самой прекрасной и самой важной на земле.
