Павел Андреевич, войдя в самолет, стряхнул с шапки мокрый московский снег. Пройдя к своему месту в салоне бизнес-класса, он привычно опустился в кресло и вытянул ноги. Завтра – Боракай, солнце и фантастически белый песок! Конечно, «Аэрофлот» – не лучшая компания, но здесь у него большой налет, и скидка приличная. Дождавшись, когда суета с посадкой пассажиров закончится, он вызвал бортпроводницу и заказал неизменный Camus. Павел Андреевич не очень любил летать, и коньяк помогал ему справиться со стрессом. Пока Боинг выруливал на взлет, он мелкими глотками уже осушил первый бокал и попросил второй. Обычно Павел Андреевич засыпал после такой дозы, но в этот раз почему-то сон приходить отказывался. Не помог даже третий бокал испытанного средства. Смотреть ширпотреб, который обычно крутили в самолетах, Павел Андреевич терпеть не мог, поэтому подключил наушники. Поискав канал с классикой, и услышав виолончельные переливы «Лебедя» Сен-Санса, он вновь закрыл глаза и попытался заснуть. Сон не шел. Промучившись так до первого обеда, Павел Андреевич, укрыл пледом задремавшую в соседнем кресле молодую жену и достал ноутбук. Он обожал литературу и следил за новинками, поэтому перед отъездом скачал кое-какие рассказы и повести с литературных сайтов. Пробежав по названиям файлов, и не найдя ничего, за что зацепился бы глаз, Павел Андреевич ткнул курсором в первую попавшуюся строку. «Горошек». Автор неизвестный какой-то. Ладно, почитаем.
«Константин Геннадьевич Горошек отошел от окна. Сегодня ровно двадцать лет. Почему? Ну почему это произошло именно с ним? Поначалу, сразу после того, что случилось, все воспринималось как большая, но не очень серьезная неприятность. Ну да, больно. Ну да, видимо, придется пропустить год в школе. Но чтобы при современной медицине какая-то там небольшая рана на заднице оставила серьезные последствия – да это просто невозможно! На первых операциях ему было даже интересно погружаться в наркотический сон. Он рассказывал посещавшим его в больнице одноклассникам, какой кайф под закисью азота, сравнивал эти ощущения с теми, которые бывают от вина. Только через год, проведенный в больнице, появилось чувство, что так просто отделаться не удастся. Однако лишь через пять лет, уже обучаясь в медицинском институте, Горошек стал понимать, насколько серьезно его положение. Собственно, и в медицинский он пошел для того, чтобы решить свою личную проблему. Работал, как одержимый. Почти шесть десятков научных публикаций. Две монографии. Опираясь на его работы, хирурги спасли тысячи жизней. Вот, ему всего тридцать шесть, а руководство настаивает, чтобы он немедленно защищал докторскую. Однако, еще защитив кандидатскую диссертацию, Константин Геннадьевич уже знал наверняка, что на нынешнем уровне развития медицины ему от своей болячки не избавиться никогда. Он по инерции продолжал работать, чтобы решить эту проблему. Но с каждым днем смысл этой самой работы пропадал. Все тщетно…
Константин Геннадьевич лег на диван, подложив думку под голову, закрыл глаза и погрузился в воспоминания. Вот он, еще мальчишка, небольшой крепыш носящийся, не жалея сил, по школьному стадиону крохотного военного городка. Страна плавно катится к застою. Да, СССР не успел высадить космонавтов на Луне раньше, чем там побывал Нейл Армстронг. К тому же, неудачная операция прервала жизнь Сергея Павловича Королева, на плечах которого лежала советская космонавтика. Но Советский Союз продолжал составлять конкуренцию заокеанской державе. Производство космических кораблей уже поставили на поток. Спутники стали запускать чуть не еженедельно. И конечно, львиная доля советской космической программы принадлежала военным. Десятки, если не сотни маленьких гарнизонов по всей стране обеспечивали четкую работу ее огромного механизма. В таком вот военном городке и жил школьник Костя Горошек. Быт в таких, как их называли, «точках», окруженных колючей проволокой, был налажен наилучшим образом, комфорт – на уровне столичного. Снабжались они чаще всего лучше, чем даже центры областей. Магазины и клубы, называвшиеся Домами Офицеров, школы и больницы с прекрасными педагогами и врачами, гостиницы и музыкальные школы – все это было в любой, самой отдаленной точке. Женщины здесь одевались не хуже, чем в столице. А уровень подготовки школьников был таким, что почти все они после выпуска поступали в ВУЗы, причем немалая часть – в сильнейшие институты и университеты страны. Но замкнутость подобных маленьких гарнизонов сказывалась. И не только в виде пьянства и интрижек, связанных с тем, что пойти в таких местах было особо некуда. Здесь царила кастовость. Все ощущали принадлежность к Государственной Тайне. Офицеры гордились, что работают на космос. Их жены гордились своими мужьями. В школах почти все мальчишки в будущем видели себя офицерами, а девочки – женами офицеров.
Поступать после школы в военное училище собирался и Костя Горошек. И в военно-спортивный лагерь на летних каникулах перед десятым классом поехал с удовольствием. Тогда практически от всех закрытых гарнизонов организовывали такие лагеря. Порядки в них были почти армейские. Ребята здесь постигали азы военных дисциплин. Правда, уставы в полной мере не соблюдались, но изучались. Да и самую тяжелую, ответственную работу делали все-таки солдаты-срочники, которых специально для этого откомандировывали из частей на летние месяцы. Лагерь делился на роты, а не на отряды. Мальчишки заступали в наряды на кухню (хотя завтраки-обеды готовил повар-солдат) и несли караул – с настоящими автоматами, пусть даже учебными, с просверленными патронниками. А для военных игр, прообраза едва появившейся «Зарницы», парням, помимо тех же самых учебных АК-47, выдавали взрыв-пакеты. Ни о том, ни о другом ребята из «гражданских» спортивно-трудовых лагерей тогда еще и мечтать не могли.
Военно-спортивный лагерь, куда поехал Костя Горошек, раскинул палатки на берегу Урала близ Каспия. Он практически ничем не отличался от сотен подобных лагерей того лета. Разве что, в первой роте ребята организовали вокально-инструментальный ансамбль. И на танцах по вечерам – а четвертая рота состоял все-таки из девушек – ребята почти каждый день устраивали концерты-репетиции. Мальчишки в лагере относились друг к другу одинаково. Еще не появилось понятий «мажоров» и «гопников». Все были равными. Или почти равными.
Нарождавшиеся «застойные» взаимоотношения диктовали свои правила. Многие структуры уже устоялись, получили свой статус. Выстроилась социальная лестница, и стало ясно, какие ее ступени самые удобные. Естественно, многие стали стремиться попасть именно на них. В гарнизоне, от которого организовали лагерь возле Урала, служил полковник Кедрачев. Он был достаточно влиятельным человеком в военном городке, хотя и не принадлежал к верхнему эшелону. Служил обычно, «как все». Что надо – выполнял, чего не спрашивали – не делал. И была у него мечта – переехать в Москву. Полковник Кедрачев уже несколько раз пытался организовать такой перевод, но все как-то не получалось. Человек он был легкий в общении, компанейский, хороших знакомых у него было много. И однажды зимой, прибыв в Москву в командировку, он встретился со своим старым фронтовым приятелем, работающим в кадровом отделе Министерства Обороны. Тот пообещал еще раз попытаться что-либо сделать, и – о, чудо! Весной пришла бумага, что Кедрачева переводят в Москву. Ура! Правда, должность, которую он там должен занять, освободится только в октябре. Но это ничего. Главное – он теперь будет в столице!!! Полковник стал собираться. Поначалу хотели, чтобы жена с сыном, который в этом году переходит в десятый, остались на год в гарнизоне – выпускной класс лучше заканчивать с теми учителями, которые тебя знают. Позже подумали, и решили – ехать всем. Все-таки поступать ребенок будет в московскую военную академию, и если его призовут из столицы, в ней же ему после армии дадут квартиру. Учится мальчишка хорошо, связи у полковника с руководством академии есть, так что проблем быть не должно. А на лето – пусть парень съездит в военно-спортивный лагерь.
Миша Кедрачев не чувствовал себя каким-то особенным. Ну, правда, играл он в вокально-инструментальном ансамбле. Только все равно ребятам придется искать с начала учебного года замену. Не отказываться же ради гитары от Москвы! Мише в связи с отцовским переводом пришлось пару раз уезжать из лагеря в гарнизон для оформления документов. Последняя отлучка была как раз перед самой военной игрой. Он уже думал, что не успеет к ее началу. Но все оказалось удачно – служебный «газик» отца прибыл в лагерь за два часа до начала игры. Миша успел получить амуницию и оборудование. И инструктаж, хоть и единственный, последний, он все же прошел. Правда, слушал вполуха – еще не отошли мысли от дома, от того, что обсуждалось в плане переезда в Москву. Но вот все формальности закончились. Вперед-вперед-вперед!
Для военной игры перед окончанием смены командование выделило военно-спортивному лагерю полсотни боевых АК-47 да три тысячи холостых патронов. Пусть мальчишки порезвятся. Муфты для автоматической стрельбы выдавать не стали – постреляют одиночными. Правда, холостой выстрел небезопасен. Потому касательно вопросов обращения с боевым оружием с каждой ротой провели по три общих инструктажа, а также с каждым парнем по два добавочных индивидуальных. Твердили по десять раз, что нельзя стрелять холостыми с расстояния ближе десяти метров, что если это правило нарушить, струя раскаленных пороховых газов в лучшем случае обожжет человека, а то и вовсе нанесет повреждения, вызвав разрывы тканей.
По плану, первая рота играла роль десанта, который выполняет диверсионное задание. Остальные две роты – девчонки в игре не участвовали – должны были его найти и обезвредить. Боевых автоматов хватало едва ли на пятую часть личного состава. Предполагалось, что во время игры ребята будут обмениваться оружием, чтобы пострелять могли все. «Диверсантам» выдали только боевые автоматы – правда, в результате половина мальчишек оказалась без оружия. Кроме того, всю первую роту обмундировали в маскировочные комбинезоны, выдали взрыв-пакеты и дымовые шашки. Ребята, забравшись в кузов грузовика, поехали к месту, где должны были быть согласно предписанию. Второй и третьей ротам раздали и боевые, и учебные АК-47, и они выступили в поход.
Побегав от преследователей и вдоволь настрелявшись, ребята из первой роты остановились на привал у маленькой речушки. Сюда должны были подвезти обед – время уже подходило. В конце лета в низовьях Урала очень тепло, земля еще хорошо прогрета, потому мальчишки разместились прямо на траве. Кто-то даже решил прикорнуть. Через полчаса из дальней рощи выехала машина с прицепленной полевой кухней. До места привала ей было ехать еще минуты три-четыре. «Подъем!» – крикнул старший лейтенант, командовавший ротой. Мальчишки зашевелились. «Кто там еще спит? Горошек? Разбудить!» – опять раздался голос офицера. Костя Горошек спал богатырским сном, лежа на животе. Из троих парней, бывших уже на ногах, ближе всех к нему оказался Миша Кедрачев, который и направился к спящему. Ребята решили, что он и разбудит Костю, выстрелив в землю или в воздух – о том, что можно разбудить как-то по-другому, никто даже не подумал. В их сторону почти никто не смотрел – всех больше интересовала приближавшаяся кухня. Кедрачев приставил ствол автомата к тому месту, где сходились ягодицы спящего, и нажал спусковой крючок…
На выстрел поначалу никто не обратил внимания. И только тихий вскрик Кости, тут же перешедший в протяжный стон, заставил всех повернуть головы. В Мишином вопросе: «Что, больно?» – слышались удивление и растерянность, недоумение и страх, надежда и обреченность… Горошек, еще не проснувшись, вскочил на четвереньки и пробежал по кругу. Вокруг уже собрались ребята, но ближе всех оказался командир роты. «Быстро снять с него комбинезон!» – скомандовал он. Все мальчишки, пораженные случившимся, замерли в немом оцепенении, только Кедрачев дрожащими руками расстегнул маскировочный комбинезон стоящего на четвереньках Горошека и обнажил его ягодицы. Рядом с анальным отверстием зияла не кровоточащая рана размером с двухкопеечную монету. В руках Миши сам собой появился индивидуальный пакет. Он уже занес смазанный йодом тампон над раной, как кто-то из ребят вскрикнул: «Ты что! Только края раны!» Миша мазнул края раны йодом и начал бинтовать. К привалу подъехала машина с полевой кухней. С подножки спрыгнул веселый полковник, начальник лагеря. Но едва ему доложили о случившемся, улыбка слетела с лица офицера. Полевую кухню тут же отцепили, на машину погрузили Костю с сопровождавшим его Мишей, и отправили в лагерь. Легкомыслия не было, но и чересчур серьезно происшествие никто не воспринимал. Все, в том числе офицеры, думали, что на рану наложат два шва крест-накрест, и на этом все закончится – дальше молодой организм сам справится. Ну, первые пару недель в школе Горошек пропустит. Ничего, наверстает. Военную игру продолжили. Во второй половине дня ребята сделали еще один марш-бросок, а на следующее утро должен был состояться учебный бой. Планировалось, что ночь мальчишки проведут в полевых условиях. Вечером они ждали машину с палатками, которые сами должны были поставить для ночевки. Но грузовик пришел пустой. Приехавший на нем подполковник, заместитель начальника лагеря, сказал, что все отменяется, и они возвращаются. Сейчас не до военных игр – ранение у Горошека оказалось серьезнее, чем предполагали. Врач лагеря повез Костю в госпиталь в Гурьев, но перед самым городом у раненного стало выходить содержимое кишечника. Оказалось, что пороховые газы немного повредили стенку кишки, и все пошло через рану…
Косте сделали за три месяца две операции, но надежд на быстрое выздоровление не было. Ребят начали вызывать к следователю только к концу первой четверти. А во второй четверти из Москвы приехал Миша Кедрачев. Пока длилось следствие, учился он в своем старом классе. Ребята жалели обоих. Ведь на их месте мог оказаться любой из них. До того, как они всё увидели воочию, всерьез слова об опасности холостого выстрела мало кто из них воспринимал, и так «пошутить» мог едва ли не каждый второй. Горошеку, конечно, очень плохо. Но если Мишу посадят, Косте лучше не станет. Ребята не сговаривались, но по их показаниям все сходилось к тому, что выстрел оказался случайным. Кедрачев переносил автомат стволом вниз через Костю, и под тяжестью оружия произошел самопроизвольный спуск. Сам Миша утверждал, что так и было – разве мог он выстрелить намеренно, когда прослушал инструктаж об обращении с оружием! А то, что он прослушал инструктаж, подтверждала его подпись в соответствующем протоколе. Правда, эта закорючка не гарантировала, что оставивший ее действительно все услышал и понял…. И никто не вспомнил о словах, которые вылетели у Кедрачева сразу после выстрела. То ли о них забыли, то ли намеренно не говорили, понимая, что они в данной ситуации – роковые.
Родители Миши тоже делали все возможное, чтобы смягчить наказание сыну. Они раздобыли справку, что их ребенок в возрасте одиннадцати лет тяжело отравился грибами, и в результате теперь он неполно слышащий на одно ухо. Это была правда. Сам полковник Кедрачев, приехав в начале февраля перед судом, поговорил частным образом с офицером, командовавшим ребятами летом во время игры. В этой беседе отец Миши сказал, что если его сына посадят, он добьется, чтобы лейтенанта (к тому времени за это происшествие офицеру уже сняли одну звездочку и влепили выговор с занесением в учетную карточку) исключили из партии. Что это означает для карьеры, никому объяснять нужды не было.
Суд пытался делать вид, что сохраняет беспристрастность. Однако и председатель, и народные заседатели жалели обоих мальчишек. Мать Кости Горошека плакала, но все искали способ с одной стороны помочь ее горю, а с другой – не слишком сильно наказать Мишу. Судебное заседание длилось два дня. Решение – два года условно. Кедрачевы помогли маме Кости кое-что устроить, выделили ей денег, и, довольные собой, уехали в Москву. А Горошеки вернулись в больницу к сыну.
Полностью вернуть здоровье Косте не удалось ни через год, ни через пять, ни через десять лет. Девять операций. Полтора метра кишечника удалено. И – вечная колостома на брюшной стенке… Константин Геннадьевич открыл глаза и сел на диване. Он глянул на фото матери с отцом на стене. Мать, с ее бесконечными бдениями у его больничной койки, хлопотами и вечной суетой. Ах, мама, мамочка! Как быстро ты постарела – и ушла... Отец. Честный и гордый. Как он не хотел тогда брать кедрачевские деньги! Но мама настояла – пусть оплатят хоть десятую часть расходов, связанных с его, Кости, лечением...
Сверху донеслась танцевальная музыка и возбужденные голоса – соседи отмечали какой-то семейный праздник. Из колостомы с характерным звуком в калоприемник вышли кишечные газы. Константин Геннадьевич давно четко осознал – изменить ничего нельзя. Других людей он возвращает к нормальной жизни, но сам никогда, никогда не станет здоровым. Надежды нет … Он встал на табурет и накинул петлю на шею. Глянул в окно. В небе парила чайка. Да. Это – не жизнь. Опрокинувшись, табурет ударился об пол.»
Павел Андреевич откинулся в кресле. Он давно бросил курить, но тут ему захотелось крепко затянуться. Заказал еще коньяку. М-да. Кто же это все так подробно помнит? Одно утешает – никто толком эту белиберду читать не будет. Искать какой-то дурацкий рассказ неизвестного автора в Интернете – дело гиблое, даже если делать это специально. А выйти на него случайно – вероятность и вовсе нулевая… К тому же все фамилии и место действия изменены. Да и Горошек, то есть Грищук, конечно, не практической медициной занялся, а фармацией. И действительно, кандидатом наук стать успел (кто бы мог подумать, Грищук – и ученый!). И докторскую вот-вот должен был защитить… Павел Андреевич еще раз глянул на фамилию автора. Нет, такие ребята не учились ни в его классе, ни в двух параллельных. Значит, псевдоним – то, что писал один из присутствовавших на месте событий, сомнений нет. Да что этот бумагомарака знает о том, сколько им, Сосновским, пришлось пережить из-за этого глупого выстрела, детской шалости! Сколько денег эти Грищуки высосали из его родителей! То, видишь, им в Ленинград попасть надо – добились они, чтобы сыночка их прооперировали в Военно-медицинской академии, то в Москву к профессору какому-то едут...
Да и самому Павлу Андреевичу было непросто. С судимостью в военную академию не сунешься, пришлось поступать в институт связи. А у отца на гражданке никаких подхватов не было. Всего добивался своим трудом, своей головой и упорством. Правда, как оказалось, это было даже лучше – из одиннадцати его одноклассников, поступивших в военные ВУЗы, двое сгинули в Афгане. А он, мало того, что избежал такой судьбы, еще после перестройки угадал, занявшись сотовой связью. Но это сейчас понятно, а сорок лет назад…
Павел Андреевич немного успокоился, запрокинул голову и сплел пальцы. Что это он так разнервничался? Кроме участников тех событий, да тогдашних его знакомых, никто даже заподозрить ничего не сможет! Судимость давно снята. Ни друзьям, ни сослуживцам он ничего не рассказывал. Так же, как ни первой жене, ни нынешней. Дети тоже ничего не знают. Что волноваться? Что прочитает Вовка Митрохин? Так он вообще ничего не читает – только служебные бумаги просматривает. А с другими одноклассниками он не контактирует. Павел Андреевич глянул на свою жену. Красива! Устроившись поудобнее, он закрыл глаза. На этот раз ему удалось уснуть. И снился ему снежно-белый песок Боракая, ярко-бирюзовая гладь воды и летящий в нежно-голубом чистом небе парус кайта.