Тем временем Герасим с Пелагеей Ивановной нашли пропавшего Мирослава: он тайно являлся домой по ночам, чтобы поесть. Поскольку облик его был сильно изменён, он боялся испугать братика с сестрёнкой и стеснялся днём показаться другим на глаза из-за страха вызвать отвращение. Поэтому мальчик несколько ней скитался в поиске пропавших ножей, так или иначе придумывая выход из сложившейся ситуации, а когда без еды стало совсем невмоготу - попробовал под покровом ночи пробираться в дом, в надежде найти там что-нибудь съестное. Мирослав так изголодался, что поначалу даже пытался поймать соседскую курицу, но его атаковал петух, сделать с которым он ничего не смог. Пришлось ему срочно покидать курятник, пока в дело не вмешался соседский пёс.
Всё это время его искали, и он слышал, как его зовут то тут, то там. Он видел, как плакала и переживала мама, как похудел и осунулся отец, как сбилась с ног Пелагея Ивановна, но жгучее чувство стыда за свой внешний вид пересиливало чувство жалости к родным, и мальчик, каждый раз наблюдая за их поисками, тихо сидел в своём укрытии и всё раздумывал, как же ему вернуть назад свой прежний человеческий облик, вместе с которым он вернёт свою прежнюю, так уже полюбившуюся ему, жизнь между родных и близких. Мальчик и сам переживал и грустил, боясь, что потерял этих людей навсегда, и не видя себе выхода...
Единственное, кому он не постеснялся бы показаться в этом диком зверином обличии - это был Герасим, но лесник от этих переживаний и чувства собственной причастности к исчезновению мальчика окончательно слёг и из дома совершенно не выходил. Получался замкнутый круг, разорвать который помог чуткий сон Пелагеи Ивановны: ей вдруг, среди ночи, послышался скрежет у дверей. Подозревая разгул мышиного царства и от всей души костеря про себя ленивого кота, Пелагея Ивановна встала с кровати и пошла, замахнувшись тапком, в сторону посторонних шумов. В полутьме кухонной комнаты она увидела тщедушное с прилизанной шерстью существо, прилипшее к кастрюле с щами и жадно поглощающее их прям оттуда. Двери в дом не закрывали, каждую минуту ожидая возвращения Мирослава, но не смотря на это, от неожиданности Пелагея Ивановна от увиденной картины вскрикнула и уронила тапок. Мальчик впопыхах бросил кастрюлю и, облившись, хотел было метнуться к двери, но няня живо цапнула его за руку и держала крепко, в уме полагая, что не отпустит ночного гостя и воришку по совместительству, кем бы он ни был.
После непродолжительной борьбы в сенях, больше напоминавшей возню, свет включился и оба борца возвели очи на сонного Глеба Никифоровича, вышедшего на разбудивший шум из сеней. В волосатом испуганном существе не сразу удалось признать Мирослава, но как только его угадали, радости было немерено. Отец вмиг разбудил весь дом, а Пелагея Ивановна, на правах воспитательницы, чередовала крепкие объятия, слёзы и поцелуи с подзатыльниками, чтоб чувствовал, кто здесь старший и впредь не ослушивался.
Наконец беглого скитальца вдоволь накормили, укутали в полушубок, намереваясь намыть в растопленной поутру бане, и, взяв с него обещание впредь так не пропадать, все заново улеглись спать. Обеспокоенному своим видом Мирославу пообещали, что ножи обязательно найдут, но это только завтра, а пока - спать!
Когда все уснули, Мирослав подошёл к спящему Герасиму и, разбудив его заново, стал шептать:
-Дядя Герасим... Я знаю, что через мои ножи обернулся ещё один человек... Я это чувствую... Кого-то заколдовали, дали заклятье после меня... И мне теперь, чтобы вернуться к нормальной жизни, нужно, чтоб этот другой, провёл обряд назад, прежде меня, иначе мне не вернуться, мне через него не перескочить... - переживал мальчик, в нетерпении делясь своими подозрениями с другом.
-Эх... Что мы с тобой наделали... Что натворили... - сокрушался Герасим, гладя по голове Мирослава.
-Да ладно, не переживайте... - пытался как-то успокоить его Мирослав, и сам в душе очень тоскуя. - что-нибудь придумаем! Я чувствую, где ножи, только надо найти заговорённого и уговорить его вернуться в человека...
-А ты знаешь, кто это?
-Нет... Но я знаю, что с ним беда... Он ничего не понимает и не знает, в какую беду он попал и в какую пропасть летит... Мне бы его найти и предупредить... Тогда бы и я вернулся...- грустно мечтал мальчик...
Утром Илья Сидорович стряхнул листья с мусором полога леса с плаща и снова посмотрел на кость треугольной формы, что лежала в углу комнаты, куда закатилась ещё ночью. Следователь взял её в руки, внимательно рассматривая. От кости пахло костром.
Что это? Как попало к нему в карман? В последнее время у Ильи Сидоровича было больше вопросов, чем ответов. Он покрутил её ещё немного в руках на свету и в недоумении хотел снова кинуть в мусор за печку, как в эту минуту в комнату к нему вломился запыхавшийся участковый.
-Илья Сидорович... Илья Сидорович... Разрешите доложить?... - захлёбывался он, задыхаясь от быстрого бега.
Следователь внимательно посмотрел на него. Уж насколько он успел изучить участкового, такое волнение было ему не свойственно. Вот пофигизм и халатность - это другое дело. Всё делать спустя рукава и в развалочку - в этом была философия и вся суть Ефима Ульяновича, и вдруг взмыленный вид, раскрасневшееся лицо, дыхание от беготни перехватило... Не типично...
-Что ещё? - спросил свысока Илья Сидорович, пытаясь без ложки для обуви одеть тесный ботинок и недовольно при этом морщась. Мешавшую ему при этом кость он швырнул почему-то на стол.
-Федька, свидетель наш, пропал сегодня ночью! - Ефим Ульянович выпалил и жадно смотрел широко раскрытыми глазами на следователя, как бы желая у него получить ответы на все вопросы.
-И? - Илья Сидорович равнодушно мял пяткой запятник другого ботинка.
-И Марфа, жена Леонтия, показания желает дать!- выдохнул Ефим Ульянович и облокотился без сил спиной к стене. Всем своим видом участковый давал понять, что большей помощи следствию он оказать просто не в состоянии, и готов заслуженно выслушивать похвалу и принимать на грудь ордена и медали.
Илья Сидорович продолжал равнодушно рассматривать носки своих ботинок, и между делом произнёс:
-Ну что ж? Раз готова - зови. Кстати, ты не знаешь, что это за косточка?
