Река, старуха тысячелетняя, седая, холодная, несшая свои воды с гор. Она ненавидела её, двадцати трёхлетнюю красавицу из стали, защитившуюся щитами шандоров, стройными стальными опорами стоявшую на массивном бетоне флютбета, покрытыми железобетоном плит, и ей, старухе, в лицо ощетинившуюся стальными ледорезами. Старуха бесилась, рвалась, сговорившись с морозом, обрушивала сотни тонн льда на красавицу плотину, но не слишком преуспела в своей ненависти.
Он, и правда, был приглашен товарищами. Может эта некоторая отстраненность и помогала ему делать расчёты, писать отчёты, а иногда не слишком удачные стихи или рассказы. Старуха, издали завидев их, ускорила напор, она увидела в руках высокого свой приговор на сотне страниц. Она помнила их с лета, когда они столь бесцеремонно обмеряли плотину ходили по дну, узнавали прочность металла и бетона, снимали керны, включали лазерные дальномеры, делали чертежи. Они хотели продлить жизнь этой стальной красавицы-плотины, хотели, чтоб она выздоровела и жила дальше, упругая гибкая стальная, такая нужная людям.
Старухин приговор был рецептом лечения и продления жизни плотины. Август и всю осень они чертили, писали, считали, спорили, ругались, соглашались, читали и, в конце концов, написали это на сотне страниц. Там до мельчайших подробностей было все изложено про стальную красавицу, был определен срок её жизни и даже рецепт её излечения от болезней и ран, нанесенных в сражении с рекой. Потому, излагая и представляя отчёт заказчику, они чуть заметно улыбались, довольные своими трудами, бессонными ночами, спорами и переписками.
Ненавидела она и их тоже, совсем крошечных, таких тёплых созданий Творца. Они то перегораживали её, то расширяли русло, то ставили плотины и заставляли её работать на них. И в этот вечер начала зимы она, от мороза чуть замедлившись, вновь их увидела.
Их было четверо: высокий серьёзный с именем драгоценного камня, второй очень красивый черноглазый сын гор и степей, третий слеплен творцом был с упором на содержание, а на внешность пустил он, что осталось от других, или отказались они взять. Четвёртый держался особняком со своей рыжей бородой, разбитым сердцем, болью и отчаянием в глазах.
Понимая, что они снова остановят её, снова будут заставлять течь, куда им надо, снова будут заставлять работать, старуха-река в бешенстве плюнула волной, и вода на стальной кромке заледенела, оставив коварную ленту над бешеным потоком за плотиной. А он, рыжебородый, так любивший ходить по краю и сейчас слушая доклад заказчику и готовясь добавить что-то своё, вдруг поскользнулся и упал туда в бешеный поток ледяной воды на бетон флютбета в ненависть старухину и слышал её смех, сводивший с ума. Ангел-хранитель, так долго спасавший его, тащивший из передряг, драк, алкоголя и одиночества, видимо, по просьбе его улетел присмотреть за сыновьями.
Словно тысячи кинжалов льдом болью сразу же ударили по телу, одежда враз вымокла и обледенела за секунды, и отчаяние охватило его. Но есть что-то сильнее и теплее ледяной воды... Шесть сильных рук его товарищей вцепились почти сразу и дикий крик его имени не дал ему провалиться в бессознательное. Бешено отчаянно они вырывали его из страшного потока льда, воды, ненависти и стихии. И вырвали, отбросив отчёт заказчику, тащили его вымокшего и почти сразу потерявшего сознание туда в спасительное тепло ГЭС, снимали ледяную одежду, укутали в какие-то одеяла, включали сильней обогреватели.
Потом они мчались сквозь дорогу в их город любимый, знали, что он поможет, нарушали скоростные режимы, обгоняли медливших, а он лежал на заднем сиденье в бреду шептал их имена.
А что потом, читатель? Было так: утро, больница, доктор, когда-то лечивший его отца, высокий с огромными руками, сильными, длинными пальцами и добрым сердцем положил руку ей на плечо и сказал, что он поправится. Она, его третья, сероглазая, с чёрными шелковыми волосами, полная любви и таким детским выражением лица, немного наивная, снова расплакалась. «А вот плакать будущей маме не стоит», - сказал доктор. – «Он обязательно поправится, вы ведь есть у него двое, значит и смысл есть жить, верно?» Пару раз всхлипнув, она спросила: «У вас тут есть микроволновка?» И пошла греть сладкий, горячий, острый бульон, который однажды и её вылечили от болезни, и сквозь детство и свою жизнь такую сложную неясную и разбитную она хранила веру в чудодейственные свойства этого снадобья.
И было утро следующего дня, и было солнце красное, морозное, лившиеся в окна свои светом, и сладкий вкус её поцелуя, и горчинка её слезы. Он проснулся, и ему стало страшно, руки и ноги как будто стали чужими, не слушались и совсем не чувствовали его.
Она, ждавшая их малыша, была рядом, писала смс, отвечала на звонки его телефона, переживала, захлебывалась своей любовью к нему и слезами отчаяния. Собравшись позже, она взяла себя в руки, и этими же руками пробовала напоить его своим снадобьем, трогала его ледяные ноги, поднимала его руки и прикладывала их то к полному детскому лицу, то к животику с плодом их любви, как будто хотела поделиться жизнью, теплом, своей нежностью с любимым обмороженным рыжебородым и таким родным человеком.
Увезя его домой, милая, нежная, любимая девочка, она простерлась перед ним своим телом. «Иди, иди ко мне». Он, не чувствуя рук и ног, овладел ею ласково и нежно. Не спеша, целовал её щёки, ласкал и любил её всю. Она вдруг вскричала в этом апогее любви, шептала его имя и просила: «Ещё милый».
Потом уже со своим разбитым разорванным растоптанным сердцем, склеенным, сшитым и как-то там восстановленным, он подумал, что может быть, рано ещё писать вторую главу про ту малышку, чье имя отзывалось в сердце колоколом. Утопая в заботе своей третьей жены, то сладкой, как её супы из баранины, то острой, как уколы лекарства, он захотел продолжить писать свою повесть. Невесть почему, захотелось оду написать и странно... городу. И что ещё более странно, даже не своему тёплому, любимому, столице трёх рек в самом сердце его Родины. Но тому суровому, за хребтом гор, серому, дымящему, огромному стольному граду. Быть может, он начал правильно, ведь город – это, прежде всего, люди. И тут вдруг он утонул в любви к ним, к уроженцам этого города.
Не слишком деля эту любовь, он вспоминал их имена. Конечно, первое важное главное имя – было имя цветка Богородицы, так звали его милую маму. Конечно, жемчуг зелёный, чуть севернее города этого – рождённая его доченька. Женщина его сероглазая с чёрным водопадом шёлка волос с именем нежного белого цветка. Брат его, как будто полный доброты, любви, таланта архитектора и его сестра, уже какой год спасавшая героя повести в драках, передрягах, заботах, работах ангелом над правым плечом. А ещё та маленькая девочка однажды сказавшая: «Вот и всё». Как любимы, были они и как важны все. Он подумал, улыбнулся и, наверное, правильно, что каждому из них будет по главе.
Ну а как же та? С именем его пророка? Не волнуйся читатель, он не забыл, он помнил всё.