Павлу нравилось, что его хвалили.
Начиная с 16 февраля 1943 года, он помнил каждый день по минутам: сытный завтрак, кисть с побелкой, изучение картинки в журнале, побелка, обед, побелка, ужин, картинка, сон.
Где-то в глубине души скребли кошки. Но Павел себя успокаивал тем, что так угодно богу. Раз до сих пор жив, значит, всё хорошо.
"Лютый февраль" 51 / 50 / 1
Павел даже стал улыбаться. Он радовался немцу как родному.
Побелил всё правление за неделю.
Потом в большой зал, где когда-то висел портрет Сталина, принесли столы и стулья. Столы сдвинули в один большой. На нём размещалась огромная карта.
Пока Павел мыл полы, немцы ходили вокруг и тыкали в разные части карты то пальцами, то большими указками, при этом не забывая курить.
Что можно было разобрать в этой дымке, Павел не понимал.
Он по-прежнему спал на полу в этом же зале, в самом углу у стены, согретой печкой.
С каждым днём речи немцев становились всё громче. Однажды даже трое из них подрались. Их еле разняли.
Было много ругани, русского мата. Иногда немцы резко замолкали и крестились.
В такие минуты была полная тишина.
Как-то на столе вечером немцы оставили кипу бумаг.
Павел по привычке рассмотрел журнальную картинку, погладил уже знакомую ему красавицу. А потом подошёл к столу. Зажёг лампу. Сверху на бумагах стояли печати. Между печатями мелко на немецком было что-то написано.
Павел поднял один лист и вдруг шарахнулся назад.
В углу второго листа криво была приклеена фотография Марты.
Дрожащими руками взяв документ в руки он стал присматриваться к буквам.
«Nachname: Makarova Martha Ludwigowna
Geburtsdatum: 01.01.1918
Todesdatum: 15.02.1943 / erschossen»
(Фамилия: Макарова Марта Людвиговна
Дата рождения: 01.01.1918
Дата смерти: 15.02.1943 / расстрел)
Павел быстро схватил третий лист. На нём ровным красивым почерком было написано:
«Я, Макарова Марта Людвиговна, года рождения 1918, не признаю себя виновной в гибели шестнадцати немецких офицеров.
Прошу обратить внимание на тот факт, что я не виновна в этом.
В моём деле есть много сведений, что я исправно служила немецкой нации: делала операции высшим офицерам, ухаживала за ними.
Они все выжили и могут подтвердить мою доброту и верность профессии.
Слухи о том, что я являюсь членом партизанского отряда, только очерняют мою службу фюреру. Моя невиновность должна быть доказана. Прошу вас, господин Ганс, принять моё признание и снять с меня все подозрения. 13 февраля 1943 год.
Дальше лежал свёрнутый напополам потрёпанный лист бумаги, на нём тем же почерком было написано:
«Дорогая Ба! Я знаю, что тебе тяжело смотреть, как я служу этим гадам. Но у меня такое задание.
Я передаю важные сведения для нашей победы. Береги Андрейку. Он однажды чуть не выдал меня. Пошёл за мной в лес.
Я вовремя заметила и отругала.
Он очень молод и ещё глуп. Его могут использовать немцы в своих целях.
Береги себя и Андрейку. Пока нас кормят, радуйся этому. Письмо сожги сразу после прочтения. 19 ноября 1942 год»
Потом лежало ещё одно письмо:
«Дорогая Ба, сегодня мне снился отец. Он смотрел строго, и перед тем, как мне проснуться, приказал заканчивать мою деятельность.
Потом помахал рукой и исчез в белом воздушном облаке.
Как жаль, что в эти трудные дни мне не снится мама. Мне так её не хватает. И тебе, наверное, тоже. Но мы будем жить ради них! Ты и я… Я молилась за Андрейку. Пусть его жизнь на небесах будет лучше, чем на нашей грешной земле. Люблю тебя, моя Ба. Письмо сожги. 9 февраля 1943 год»
Писем бабушке было всего три.
«Дорогая Ба, всё очень плохо. Не выходи на улицу. Кажется, меня засекли. Это очень скверно. Я не могу понять, где оступилась. Прошу тебя, не плачь. Мы обязательно встретимся. 10 февраля 1943 год»
Павел рыдал. Он прижимал к груди эти письма и в сердце нарастала тревога.
Он стал себя ненавидеть за эти сытые дни, за покладистость и службу немцам. Укусил себя за левую ладонь чуть ниже большого пальца. Больно укусил, до крoви. Алые капли падали на письма. А звук был такой, словно разбивается дорогая ваза.
Этот звук не давал покоя. Павел наслюнявил пальцы правой руки и стал вытирать капли с писем. Но стало ещё хуже. Его охватила паника.
Павел зачем-то сунул эти письма за пазуху, туда, где уже хранился журнальный снимок.
Долго тёр руку об одежду. Когда на месте укуса уже ничего не сочилось, он взял со стопки ещё один лист. И опять ужаснулся.
В углу было фото Самсона. На фото он был в советской форме.
«Nachname: Chavchavadze Samson Gogikovich
Geburtsdatum: 06.09.1890
Todesdatum: 15.02.1943 / erschossen»
(Фамилия: Чавчавадзе Самсон Гогикович
Дата рождения: 06.09.1890
Дата смерти: 15.02.1943 / расстрел)
Следующим документом была уже другая объяснительная. Почерк был не таким разборчивым, как у Марты:
«Я Чавчавадзе Самсон Гогикович, года рождения 1890, не признаю себя виновным в гибели шестнадцати немецких офицеров.
Моя деятельность в лагере подкреплена многими доверительными моментами.
Я ненавидел русских пленных, и это знали все.
Во мне нет ни капли русской крови. Почему я должен их защищать?
Я всегда верой и правдой готов служить фюреру.
Моё сердце принадлежит немецкому народу.
Господин Ганс, прошу вас разобраться в сложившейся ситуации и вернуть меня на рабочее место. 13 февраля 1943 год»
— Сволочь, — произнёс Павел с презрением. — Сволочь! Не любит он русских! Поэтому ты бил всех нещадно! Поэтому ты отравил стольких людей! А ещё прикрывался тем, что заботишься о них во имя матери! Туда тебе и дорога! Мало для тебя расстрела, гад.
Павел бил кулаком по объяснительной Самсона. У него было такое состояние, что войди сейчас немец, то Павел убил бы его.
Дальше была ещё одна карточка Самсона. На ней было указано другое имя, но его фотография.
Имя и информация там были написаны по-русски. Дальше следовал текст:
«Шрамко Степан Ильич, разведчик, командир партизанского отряда. Внедрён в качестве полицая.
Обладает сильной ненавистью к людям. Благодаря этому быстро входит в доверие к врагу. На своём пути не останавливается, может навредить ближнему, лишь бы достичь цели.
Сложная личность.
Установить, кого он больше ненавидит — немцев или русских — не удалось.
Работая полицаем, передавал важные сведения хирургу немецкого госпиталя Марте Макаровой.
Их неоднократно видели вместе. Но отношений близких не наблюдалось. Доказать, что именно Шрамко является отцом будущего ребёнка Макаровой, невозможно.
В связи с этим прошу вынести постановление об аресте.
Разобраться, узнать, какие именно сведения были переданы партизанам.
На носу большое наступление. Фюрер не простит нам бегство.
Ни шагу назад. Эта земля будет населена немецкими детишками.
Ради этого мы здесь! Всё, что удалось мне узнать и добыть, я с радостью передаю вам. С уважением к Гансу, Генрих Шмидт».
Прочитав это, Павел уже и не знал, что думать. В голове мысли неслись с невероятной скоростью. Он хватал их небольшими кусками и шептал:
— Самсон не предатель… Самсон партизан… Самсон не Самсон, а Степан… Степан Ильич… Быстро… В доверие к врагу… Входит… Ненавидит.
Павел осторожно сложил все листы обратно.
Вытер со стола кровь. Испачканные письма Марты возвращать не стал.
Лёг на свой коврик. С трудом дождался утра. Сил совершенно не было.
Немец, принесший завтрак, удивился бледности Павла.
— Ты заболел? — поинтересовался он. — Я позову врача.
Павел помотал головой и показал раненую руку.
— Ох, — испуганно произнёс немец, — что слючилось?
Павел стал озираться по сторонам и его взгляд упал на торчащий из стены гвоздь. Он указал пальцем в сторону гвоздя и опустил голову.
Немец вздохнул тяжело.
— Отдохни сегодня, — произнёс он. — Завтра продолжишь…
Обеда и ужина не было.
В обед в зал вошли трое. Они взяли кипу бумаг, засунули её в большой мешок. Обернули несколько раз, связали нитками и ушли.
Павлу было скверно.