Давясь слезами, я смогла понять не с первого раза, что она хочет узнать. Орк переводил. Она хотела узнать, что он мне обещал? Но я ничего такого не помнила. Я не помнила ровным счетом ничего, а что помнила – уже сказала.
Орчанка не успокоилась. Стоявший рядом орк пытался ее остановить, но бесполезно. Она избила меня кожаными ремнями. Била долго. Я перестала орать и изгибаться. Орчанка, видя, что я затихла, бросила ремни на пол и продолжила меня допрашивать. Человечьи слова ей были знакомы, она знала наш язык лучше, чем я – свенский! Но все ее вопросы переводил находящийся рядом орк. Я была так напугана, что с трудом их понимала, это страшно злило орчанку. Она не спрашивала, она орала!
Наконец от меня отстали. Напоследок, уже развязав мне руки, орчанка обернулась от двери и, приблизившись, снова ухватила меня за волосы. Проговорила четко человечьим языком почти без акцента:
– Ты еще много раз пожалеешь, что родилась и попалась мне на глаза, маленькая дрянь! Смотри, не зли меня сильно, а то однажды не переживешь близкое общение со мной. Запомни это!
И ушла.
***
– Что на тебя нашло, Ульриха?! Ты решила забить ее до смерти в первый же день? – Юм сам закрыл дверь и спрятал ключ в кармане. – Не смей! С Хано шутки плохи!
Орчанка зло глянула на родственника, и Юм поморщился.
– Держи себя в руках, сестра!
– А ты не вмешивайся!
– Не буду!
Юм повернулся к сестре спиной и уже вознамерился выйти на улицу, как в спину раздалось мрачное:
– Отдай ключ!
Орк развернулся, чуть помедлив, всего мгновение, но этого мгновения ему хватило, чтобы создать небольшой магический барьер между ним и его агрессивной сестренкой.
Орчанка тяжело дышала, смотрела брату в самые глаза, ее правая лапа была вытянута вперед. Ждет ключ.
– Отдай ключ, брат.
– В обмен на обещание, что сумеешь сдержать себя, сестра.
Ульриха ничего не ответила, только махнула головой. Юм с тяжелым сердцем достал ключ.
– Держи! Ты вся в отца! Такая же агрессивная и неуравновешенная в приступе ярости. И как Хано этого не видит, не понимаю. Но имей ввиду, сестренка! Как ты мне дорога, так мне дорог и Хано. Для меня нет никого ближе вас двоих. Бойся, если мне придется выбирать.
Ничего ему не ответив, Ульриха выхватила ключ и умчалась вниз в подвалы дома. Через несколько минут снизу раздались вопли избиваемой девчонки.
Юм не вмешался. Он много лет жил, ничего не зная про свою сестру и мать. Теперь сестру он нашел и окончательно ссориться с ней был не готов. Чужая девчонка не вызывала в нем никаких теплых чувств. Он тоже считал, что Хано повел себя слишком уж вызывающе, приведя эту мелкую в их дом. Но оба они не могли отказать Хано. Именно поэтому гнев и ярость Ульрихи были ему понятны.
Юм вздохнул и, прислушавшись к наступившей в доме тишине, принял для себя решение, больше не вмешиваться. Сестре он все сказал.
Хано тоже.
***
О чем я пожалела точно, так это о том, что не удавилась на брошенных в меня ремнях в первый же день. Но в тот момент я про ремни и не вспомнила. В ужасе трясущимися руками натянула на себя брошенную у двери одежду и забралась с ногами на постель. Просидев так всего несколько минут, услышала приближающиеся шаги: это злая агрессивная орчанка вернулась, видно вновь вспомнив про меня. Повернулся ключ, и я в панике бросилась в угол, забилась там, взвыв как раненый зверь.
Меня выволокли на середину комнаты и снова начали жестоко бить. Я могла только прикрывать руками голову. Орчанка била, даже не глядя, по чему попадает.
Забила бы до смерти. Но с этим мне не повезло: не прибила. В какой-то момент остановилась, тяжело и надрывно дыша и, подойдя к открытой двери, что-то прокричала в проход. А я тряслась на полу от ужаса, уже мало что соображая.
Принесли постель, кувшин воды, загремели тазы. На пол постелили палас, меня раздели чьи-то старческие руки и вновь одели в серое грубое платье. На ноги напялили шерстяные чулки до коленок. Дернули за волосы, заплели косу.
Орчанка молча наблюдала за возней со мной. Когда меня переодели, она проговорила:
– Пошла наверх, и не смей меня злить. Прибью за малейшее неповиновение.
Я потопала, куда сказали. Лестницу наверх я еле осилила. Потом коридор и дверь. В комнате я ничего не увидела – все плыло перед глазами. Я без сил опустилась на пол и замерла. Помню, меня тряхнули, пнули еще раз, и отстали. Вернее, отволокли обратно в подвал.
***
Прошел месяц. Бить меня почти перестали. Но все-таки били и в общем-то ни за что. Просто через месяц злая хозяйка немного успокоилась. Мое лицо приобрело чуть узнаваемый в зеркале вид. В доме было зеркало. Даже два, и одно их них – в комнате хозяйки. Большое, на полстены. Я боялась смотреть в него. Набравшись смелости, глянула один раз, и не узнала себя. Потрогала лицо. Все опухло и его было больно трогать пальцами. Все – губы, веки, щеки.
Чуть позже я углядела второе зеркало – в коридоре, по пути на кухню. Но, только единожды глянув в него, я больно получила по лицу, и больше в него ни разу не смотрелась.
В комнате орчанки была еще большая кровать. Кровать меня пугала. Я все смотрела и смотрела в ее сторону и никак не могла отвести от нее взгляд: и в первый раз, когда оказалась в комнате Ульрихи, и потом. А та, видя, куда я смотрю, так злобно ухмылялась и, ничего не говоря, толкала меня в спину к огромному столу.
Все в этом доме было огромным. Каждый предмет мебели – столы, стулья, постели, лестницы с высокими ступенями. Каменный огромный дом и огромный двор с множеством пристроек.
В комнате странно пахло. Потом я узнаю, что так пахнут духи, но в первый раз я подумала, что это запах цветов в вазе на столе.
В эту комнату хозяйка меня приводила каждое утро, усаживала за стол с вазой и давала уроки грамоты. Писать я училась на венском и сразу целыми фразами. Если чуть криво – били по рукам тонкими гибкими прутьями, смоченными в воде, что стояла тут же у стола в широком тазу. Пальцы все дни болели нестерпимо.
Бумага для письма вся была заляпана кровью. Она капала из моего разбитого носа.
За чистописанием шло чтение, и мне совали под глаза толстую книгу. Водя деревянной указкой по буквам, Ульриха сначала сама читала текст, а потом заставляла меня повторять букву за буквой. Если запиналась – давала оплеуху. Родная грамота давалась мне с большим трудом. Я все время путалась в окончаниях.
Один раз Ульриха, разозлившись особенно сильно на мою тупость, схватила прутья и отхлестала меня прямо по щекам. Задела глаз, и в первый миг я подумала, что он вытек. Она орала на меня и трясла, требуя, чтобы я его открыла. А как открыть, если глаз меня не слушался?!
Вторым языком, которому меня учили, был орочий. Чтение и письмо. Заучила чужие каракули, называвшиеся крабалами. Ульриха диктовала текст на венском, а мне следовало записать его на орочьем. Получала я прутьями каждый день. Грамота в меня буквально вбивалась. Шло тяжело. Я очень уставала.
После занятий меня вели в мою комнату и, не дав даже умыться, совали штаны и рубаху. Мне следовало переодеться и обуть ботинки на шнуровке.
Час я бегала по лошадиному загону круг за кругом, а Ульриха мрачно наблюдала. Больше всего я боялась упасть. То, что я бегала медленно, орчанка еще терпела, а вот спотыкание и слезы мигом выводили ее из себя. Начиналась непереводимая ругань, и неизменно торчавший у нее в руках толстенный плетеный кожаный хлыст, тут же оказывался на моей спине.