Аглая вспомнила это так как будто пережила заново события тех далеких дней. Спохватившись, она увидела, что чашка переполнена и кофе льется через край по столу. Вздохнув она подошла к своему креслу, накинула на плечи старенькую шаль и села перед открытым окном вдыхая свежий весенний воздух. Сегодня ей исполнялось 90 лет. Мысли пробегали, не останавливаясь и исчезали. Аглая задремала.
Сидя перед монитором он бегло просматривал длинный список тех, с кем предстояло сегодня встретиться. Ночь была длинной, о чем говорили стаканчики из-под кофе на его столе, беспорядочно стоящие среди груды бумаг. Пространство помещения, в котором он находился заливал яркий белый свет. Он не был похож на свет солнца, не был похож и на свет от лампочек, это был какой-то пронизывающий и везде проникающий свет неземного происхождения. Собственно, из-за этого света казалось, что в комнате нет ничего кроме стола с компьютером и кресла, на котором он сидел. Свет был живой и ощутимый.
Мужчина за столом имел атлетическое сложение, с четко прорисовывавшимися из-под одежды рельефами тела, с карими, почти черными глазами, высокими скулами, смуглой кожей и вьющимися черными волосами. Весь этот образ дополняла не реальная для нашего мира симметрия лица, поражающая своей пугающей красотой. В жизни практически невозможно увидеть такое красивое лицо, с холодной, но неожиданно приятной улыбкой.
Он давно занимался своей работой, она приносила ему даже какое-то удовлетворение, поскольку каждый, с кем он встречался, имел за плечами свой жизненный сценарий, свое прошлое, наполненное разными, в том числе и интересными событиями. Ему оставалось только поставить финальный аккорд, и сделать это как можно более достойно. К каждой встрече он готовился особым образом, подбирал соответствующий психотипу человека костюм, вчитывался в его жизненную историю, чтобы поддержать разговор по-душам. Он сам был романтик в душе, сценарист и актер одновременно, психолог и врач, и все это ему очень нравилось. Не нравилось одно, когда в списке появлялись новорожденные младенцы и дети вообще. Ему было их жалко.
Когда молодым человеком он только пришел на эту работу после обучения, в хорошо сидящем костюме, с надеждами, что все, что он будет здесь делать будет приносить только обоюдную радость, он долго не мог придти в себя после таких встреч, плакал, иногда навзрыд, писал прошения о переводе в другой департамент, подолгу не приходил на работу, но со временем стал привыкать. Да и коллеги по работе говорили, что со временем все пройдет, земные чувства оставят его и станет легче. "Тяжело первые сто лет, потом привыкаешь" – утешали они его. И правда, со временем костюм сменился обычными джинсами, а пиджак свитером. Некогда гладко причесанные непослушные кудри теперь свободно развивались и ложились на плечи. Он нашел себя в том, что стал придумывать разные способы облегчить последствия таких встреч для себя и своих клиентов. За это неплохо платили и даже поощряли внеочередными отпусками.
В этот раз список был не такой длинный как на той неделе, когда по факсу ему прислали длинную портянку занявшую почти полкомнаты. Да и ничего интересного в предыдущем списке почти не было. Обычные жизненные истории, ничем не отличающиеся друг от друга, в такие дни ему было скучно и хотелось поскорее завершить работу. После таких скучных, лишенных творческих идей дней он шел в ближайший паб, заказывал себе кофе и рюмку дорогого коньяка и подолгу сидел один за угловым столиком, наблюдая за происходящим и слушая музыку. Друзей у него почти не было, семью было не положено заводить, поскольку это прописывалось в контракте, но ему это было и не нужно. Для творчества требовалось одиночество и покой. Он никогда не уставал физически, он уставал в душе. Особенно, когда в его работе шло что-то не так, либо люди, не доверяя его многолетнему опыту сами предпринимали попытки что-то изменить в своей жизни, например, повеситься или утопиться, ему ничего не оставалось, как просто молча принять эту ситуацию и вычеркнуть из списка загубленную душу. Давно, еще в начале своей карьеры он и подумать не мог, насколько глупы люди в своем недоверии, и нежелании уйти достойно и интересно. Просто надо было довериться, услышать его, и он сам бы сделал так, чтобы было легко и радостно.
Работа молодого человека проходила в Департаменте Смерти. Собственно, он и был Смерть. А кто сказал, что он не мог быть таким? Его возмущало одно неприятное воспоминание, это было давно, на заре молодости. На одной из встреч, какой-то блудливый и чересчур похотливый монах, преждевременно отзывавшийся из этой жизни, так боялся перехода в иную реальность из-за своих грехов, что когда он пришел, бедняга забился в агонии, разум его помутился, в исступлении он бился головой о спинку железной кровати, крича: "Уходи, уходи проклятая ведьма! Убирайся, я не хочу видеть твою косу!". Почему ведьма, наверное, потому что волосы Смерти были длинными и распущенными, а по случаю такого события, чтобы не пугать клиента он надел на себя монашескую одежду и на голову накинул капюшон, скрывающий его лицо, но откуда бедный монах взял косу? Может быть он принял за нее свиток, в котором был список тех, кого следовало посетить в ближайшие сутки. Вспоминая это Смерть в душе посмеивался над беднягой. Неплохой был парень, но пошел в монахи из-за своего природного страха перед женщиной, а имея возможность быть служителем Бога на земле, он без страха мог общаться с любыми представительницами рода человеческого. Жаль бедняга не понял истинного предназначения такого служения и вопреки всему пользовался своим положением, по-своему отпуская грехи всем, без исключения, представительницам женского пола, нередко принуждая их против воли, да еще и заражая неизвестными болезнями.
Мать его была женщина властная, чрезмерно толстая и некрасивая, с редкими грязными волосами, маленькими глазками, мясистым носом, беззубая, с обвисшими щеками, добавить к этому еще и громкий переходящий на визг бас, немытое, дурно пахнущее тело и образ будет полным.
Слава Всевышнему, что ему не пришлось общаться с этой особой! Но коллеги по работе нехотя вспоминали о том, как приходили за ней. Пришлось посылать группу, потому что боялись не справиться с ее неудержимым нравом. Она швыряла все, что попадало ей в руки, одному бедняге достался ночной горшок со всем содержимым. Надо сказать, что и болезни, от которых она умирала были продолжением ее бессмысленной жизни. С пеной у рта, она изрыгала в их адрес проклятия, обвиняя в том, что ее жизнь никчемна. Дело в том, что, желая облегчить ее уход, ребята показали ей сценарий той жизни, которой она жила и той, которой могла бы жить, что бы хотя бы в последний момент она смогла раскаяться и понять, что в следующей жизни она сможет стать другой. Или другим. Это кому как повезет.
Детство монаха проходило в строгости и лишениях, мать била его, лишала еды за малейшую провинность. Спал он в чулане на мешке сена, а в дырку в стене он с недетским любопытством наблюдал за своей матерью, которая не стесняясь делала при своем сыне все, что ей заблагорассудиться. Но даже не это злило его, а то, что мать, которая держала его впроголодь и кормила объедками вместе с собакой, по ночам выставляла на стол то, что он никогда не пробовал в своей жизни, для своих гостей. Приходил толстый монах в грязной ризе, садился за стол, долго ел, постоянно срыгивая, при этом похлопывая по заднице крутящуюся перед ним мать. Затем много пил, тут же приподняв рясу испражнялся прямо под стол. Мать с умилением смотрела на происходящее и подливала в бокал.
Мальчик, рос нервным и злобным, больше всего он ненавидел женщин, и больше всего он хотел женщин, в каждой из которых он видел свою мать. Поэтому повзрослев он выбрал то, что считал, принесет ему избавление от ужасных желаний, раздиравших его душу и плоть. Да и образ приходящего к матери монаха преследовал его до конца дней как образец достойной жизни. Поэтому, как только его мать умерла, он покинул дом и отправился в долгий жизненный путь самостоятельно.
Жаль было его, Смерть долго придумывал для него его кончину, но увидев страх и ненависть в глазах монаха, решил ничего не делать и просто помог перейти. На лице монаха так и остался запечатленным весь ужас происходящего.
С тех пор повелось приписывать Смерти образ уродливой, костлявой старухи, приходящей к несчастным людишкам с острой косой и в длинном балахоне. Он даже несколько раз пользовался этим образом, что бы разговоры не были пустыми.
Просматривая список, он обратил внимание, что среди всех клиентов была женщина возраст которой отличался от других. Аглая Спиридонова – 90 лет, прочитал он. Обычно, такой возраст был исключением. Открыв карточку, он внимательно стал читать то, что было написано.