В воздухе прозрачном

Не совсем типичный для меня рассказ, поскольку довольно трудно определить его жанр. Магический реализм? Да, пожалуй, к нему ближе всего. Театр, "Буря" Шекспира и таинство игры. Прочитать его можно также на моей странице на Autor Today https://author.today/work/165314

1

И очнулся я на берегу, где ветер, волнами играя, жестоко разбивает их о скалы, и понял тут же — я в плену. Я гол и беден, все мертвы: отец и слуги, придворные мои. Я встал, иду, куда — не знаю; быть может там найду я лишь беду. И слышится мне песня духов, они поют так сладостно и грустно, и голос их манит за собой. Но вот вдали, о чудо, что за прелестное созданье? Как солнце, что взошло в ненастной мгле — то дева, прелесть мирозданья; гляжу, улыбается и машет она мне.

— Так вот она, богиня, — говорю, — в честь которой звучал тот гимн! Ответом удостой: ты здесь, на этом острове, живешь? Что делать мне велишь? Вопрос последний, но главный для меня: скажи мне, чудо, ты фея или смертная?[1]

Вдруг крик врывается в мой мир, как ураган, как буря, как молота удар. И рассыпается в труху мечта, и сказка в воздухе прозрачном тает, и не познать мне ныне таинственный тот дар…

— Нет, нет, нет! Ну что за пафос?!

Я закрываю глаза, глубоко вздыхаю. Раз. Два. Три. Открываю глаза.

Вот она, мерзкая рожа Рамкова, стоит прямо перед глазами, чуть ли не дымом пышет из широких ноздрей. Нахмурил брови, скрючил гримасу — думает, испугаюсь.

— Я играю всё по тексту, — говорю. — Слово в слово.

— По какому тексту?!

— Шекспир. Буря. — Смотрю на него, как на идиота.

— Шекспир, буря, — передразнивает меня гнусавеньким голосом. — Коль, я сто раз тебе говорил, что у нас не классическая постановка. Мы не в семнадцатом веке живём, ей богу. Ты читал сценарий, что я тебе выдавал?

— Я читал пьесу. — Держу себя в руках, но невольно сжимаю кулаки. Представляю, как под моими костяшками трещит его челюсть.

— Пьесу мы тут все читали. Я что, зря переписывал весь текст? О-о-о, это ж получается, ты даже не знаешь, что я роль Фердинанда сократил? У нас во главу угла ставится конфликт Просперо и Калибана. Нет, ну серьёзно, кому вообще сейчас интересно смотреть на обычную «Бурю»? Тьфу! Это и так не самая сильная пьеса у Шекспира, а ты ещё тут со своим консерватизмом. Ты современный актёр, играющий по современным стандартам. Во времена Шекспира Станиславского не знали. Так что давай, возьми текст, изучай и позже попробуем ещё разок. Без этого вот пафоса и театральщины. Наш Фердинанд — живой человек. А живые люди стихами не изъясняются.

Да кто ты такой, чтобы спорить с Шекспиром? Самозванец, только вчера окончивший институт, но уже мнящий себя гением театрального искусства. Ни почтения, ни уважения к предкам — всё переделать, переладить, осовременить.

Смотрю на Аню — в её ответном взгляде смешались и сочувствие, и осуждение. О, моя Миранда, ну хоть ты пойми меня!

Рамков расхаживает по сцене взад-вперёд, о чём-то судорожно размышляя. Никак, его светлую головушку посетила очередная гениальная задумка.

— Что думаете насчёт концовки? — спрашивает он у всей труппы. — У Шекспира она остаётся открытой. Ну, вы помните этот монолог Просперо в финале. Но что, если действительно дать зрителям возможность голосовать? Отрепетируем два варианта финала: счастливый, если Просперо возвращается в Милан, и драматический, если остаётся на острове. А зрители по ходу спектакля будут выбирать, какой из них нам отыграть в конце. Дадим каждому пульт для голосования и пускай жмут «Да» или «Нет». Во времена Шекспира такое и представить было нельзя!

Устало вздыхаю. Очередная бездарная мысль.

— Интересная идея, — поддерживает Калибан-Кулибин. — Хотя работы нам прибавится.

— Это не страшно, — отмахивается Просперо-Никитин. — Главное, чтобы зрители были довольны. А они довольны, когда финал такой, как им хочется.

— Точно, точно! — Рамков оживляется, подбадриваемый остальной труппой. — Вот именно, дадим им то, чего они хотят!

— А как быть с теми, кто не согласен с общевыбранным финалом? — вмешиваюсь я.

Восторги как-то стихают. Я в окружении взглядов самых разных красок и значений.

— Им придётся смириться, — пожимает плечами Рамков. — У нас демократия, выигрывает большинство.

Но в том и мудрость Шекспира, что каждый мог выбрать концовку себе по душе и остаться с ней. А ты рушишь это, заставляешь других склониться пред толпою. Но разве подлинное искусство следует велениям масс?

Аня, милая, ну хоть ты скажи ему слово. Молчишь. Вижу, что не одобряешь, что не согласна, а всё равно боишься пойти против режиссёрской воли. Но читаю в твоих глазах: «Ты прав». Что ж, безмолвная поддержка — тоже поддержка. Спасибо.

— Так, давайте отрепетируем пока другую сцену, — говорит Рамков. — Алонзо, Себастьян, Антонио, Гонзало, ну вы поняли, второй акт, первая сцена. Вы-то, надеюсь, сценарий читали? А ты, Коля, иди и учи текст. Что б завтра от зубов отскакивало, без всяких стихов.

Сдержанно киваю и ухожу.

***

Всё-таки «Буря» прекрасна. «Хотя обижен ими я жестоко, но благородный разум гасит гнев и милосердие сильнее мести». В который раз я уже её читаю? Двадцатый? Тридцатый? Не знаю, чем меня так притягивает именно эта пьеса, но люблю её всем сердцем. Как можно было пытаться её переписать, а главное — зачем?

Глаза устали. В гримёрке стало как-то тускло, темно. Отрываю взгляд от текста, пробегаюсь им вокруг. Пусто, никого нет. Когда все ушли? За чтением даже не заметил, как весь театр опустел. А сколько времени? Уже двенадцать! Пора домой.

Быстро переодеваюсь, собираю вещи и выхожу из гримёрки. Замираю на полпути, думаю. Ладно, так уж и быть, разрешу себе немного самолюбования.

Включаю малые софиты, выхожу на тускло освещённую сцену. Сейчас, в тишине, отчётливо слышно каждый шаг, стук каблуков разлетается по залу.

— Откуда эта музыка? — декламирую. — С небес или с земли? Теперь она умолкла. То, верно, гимны здешним божествам. Я, смерть отца оплакивая горько, сидел на берегу. Вдруг по волнам ко мне подкрались сладостные звуки, умерив ярость волн и скорбь мою. Я следую за музыкой; вернее, она меня влечёт. — Замираю, делаю вид, что прислушиваюсь к чему-то. — Она умолкла… Нет, вот опять.

Вдруг раздаются хлопки. От неожиданности я вздрагиваю. Где-то во тьме кто-то аплодирует мне. Нервно озираюсь.

Хлопки раздаются откуда-то из зала. Глаза уже привыкли к темноте; я прищуриваюсь, пристально всматриваюсь. На первом ряду кто-то сидит. Различаю лишь тёмный силуэт.

— Браво. — Низкий зрелый уверенный голос. — Фердинанд вы превосходный.

Медленно подхожу к краю сцены.

— Кто вы? — спрашиваю.

— Покорнейше прошу прощения, коли напугал. — Неизвестный встаёт и театрально кланяется. — Я лишь скромный зритель блистательной игры.

— Как вы сюда попали?

— Везде, где сердца поют о театре, я пройду — так заповедано вовек. Но простите мне высокий тон — я, как и вы, актёр, подневольный человек. Здесь я искал талант и, видимо, нашёл.

Спрыгиваю со сцены, подхожу к незнакомцу вплотную. Теперь наконец-то могу разглядеть его. Высокий крепкий старик: борода, седые волосы до плеч. Сколько же ему? Шестьдесят? Семьдесят? Не силён в определении возраста, да ещё в такой темноте.

— Не понимаю, что вы там могли найти, — смущённо улыбаюсь, протягиваю руку. — Николай.

Рукопожатие; холодное, но крепкое.

— Я — Просперо. — Смеётся, видя моё недоумение. — О, простите милосердно. Я в образе сейчас, и буду в образе пока последний не прозвучит звонок. Ведь кто актёр без сцены? Дитя без матери, потерянный щенок.

— Ну да. — Слегка отстраняюсь. — Так чего вы хотели?

— Мы с коллегами решили устроить представленье. Мы все актёры, ремеслу посвятили наши души. Уверен, будет впечатленье ваше велико, восхитится глаз и удовольствуются уши, когда узрите в деле нас. Да вот беда — нам не хватает Фердинанда. А ставим «Бурю», как и вы.

— Ага. Я понял. А условия? Когда репетиции, выступления, сколько платите?

— Делаем сие мы лишь ради искусства, а потому об оплате отбросьте мысли. Труппа наша — все горящие сердца. Мы сценой счастливы, не златом. Неужто в поисках актёра нашёл я лишь корыстного юнца?

Чудной старик. Смахивает на сумасшедшего, да что уж там, сумасшедший и есть. Просперо, ага.

— Знаете, у меня много работы здесь, — говорю. — Не остаётся времени и сил участвовать в любительских постановках на благотворительных началах.

— Что вы, что вы! — Просперо взмахивает руками. — Не любители мы все, а знаменитые актёры! Времени у вас довольно не отнимем. Вы готовый Фердинанд, вас одобрят наши режиссёры, а потому без многих репетиций в труппу вас мы примем.

Не люблю таких людей. Думаешь, как отвязаться, чувствуешь себя неловко, а они всё наседают и наседают, как цыгане. И этот не отвяжется. Проще согласиться, но потом же стыдно будет просто кинуть их, не прийти на репетицию, вроде как пообещал, а людей подвёл. А может попробовать?

Просперо лукаво улыбается.

— Вас, я вижу, убедить не просто. Что ж, да будет так. Покажу своё я мастерство, докажу, что не безумец я и не чудак.

Удивительно ловко для своего возраста запрыгивает на сцену. Выходит на середину, под свет софитов, и тут же преображается. Улыбка гаснет, смятая грозно сжатыми губами, в глазах зажигается гнев.

— Ах, неблагодарный! — голос звучит громко, чётко и уверенно. — Забыл ты, от каких мучений страшных я спас тебя?

Замолчал, выжидает. Ага, теперь я, видимо, должен подыграть, побыть за Ариэля.

— О нет! — говорю.

— Нет, ты забыл! А разве сделанное мной добро того не стоит, чтобы, мне служа, ты в бездну вод солёных погружался, летел на крыльях северного ветра иль пробивался в скованные льдом земные недра?

— Стоит, господин.

— О, лживый дух, ты всё забыл. Припомни ужасную колдунью Сикораксу, которая от старости и злобы в дугу согнулась! Помнишь ты её?

— Да, господин.

— Где родилась она? Ну, отвечай!

Блестяще. Безумный старик напрочь исчез, стёрся из моего сознания и место занял подлинный Просперо, грозный и могущественный властелин острова. Вместо положенной фразы просто аплодирую.

Старик тут же вновь превращается в себя, улыбается, взгляд становится мягким и добродушным.

— Смог ли убедить я вас?

— Вполне.

Похоже, он не врал. Любитель так попросту не сыграет, не сможет до того полно раствориться в образе. Да что там, он даже нашего Никитина превзошёл, а я на него во всём стараюсь равняться.

— Так что? Согласны вы быть нашим Фердинандом? — Просперо спрыгивает со сцены. — Поймите, я вас не принуждаю. Уйти вы сможете всегда, это не плен и не тюрьма. Но хотя бы посмотрите, как мы играем, и как поют наши сердца.

Так, может, и вправду попробовать? Похоже, там у них собрались фанатики своего дела, как и я любящие классику. И если я не получаю удовольствия от работы здесь, под руководством этого бездаря Рамкова, то может попытать счастья среди родственных душ?

— А зрители? — спрашиваю. — Много их будет? И кто они?

— Зал будет полон достойными людьми. Ценителями искусства, как и мы. Вот, визитку вы мою возьмите. Там адрес. Завтра в десять приходите.

— Так репетиция будет ночью?

— То для вашей же работы лучше.

Протягивает карточку, я беру. Адрес указан, время, но больше ничего. Ни телефона, ни электронной почты, никаких контактов. Невольно улыбаюсь. В сердце просыпается давно утраченное чувство вовлечения во что-то загадочное, таинственное и интересное.

— Хорошо, я приду.

— Благодарю, мой друг. Сим я ухожу. Свидимся завтра, коль не помешает нам какой недуг.

Пожимает мне руку на прощание, разворачивается и растворяется где-то в темноте.

Стою, как дурак, один посреди пустого зала и пялюсь в визитку. Интересное вышло приключение.

Заинтригован.

2

Старое, на вид заброшенное, здание с заколоченными окнами. Смотрю на визитку. В экран телефона. Адрес верный. Странное место для театральных репетиций. И где тут вход?

Обхожу дом. Старик, наверное, всё-таки сумасшедший. Не без актёрского таланта, но всё остальное — шизофренический бред. И как я мог повестись?

Дёргаю за ручку первую попавшуюся дверь. Да она даже не выглядит, как вход куда-то, скорее, как выход, причём экстренный. Тем не менее, дверь поддаётся и открывается. Передо мной лестница наверх. Голые стены с признаками ремонта советской давности. Ладно, что делать. Посмотрим, что там наверху. Солнце уже село, темно, приходится освещать путь смартфоном.

Надеюсь, я не нарушаю закон. Ну там, частная территория, запретная зона и всё такое. Хотя в таком случае двери были бы заперты на замок.

Лестница приводит в коридор, такой же пыльный и древний. Тут точно никого нет. Заброшка, как заброшка. Тьма сгущается кругом, пустота давит, тишина слишком хорошо разносит звук шагов. Надо возвращаться обратно. Плевать на всё.

— Вижу, что нас вы всё же навестили. — Голос звучит так внезапно, что я вздрагиваю, тут же оборачиваюсь и вижу Просперо. В его руках старая керосиновая лампа.

— Не похоже на театр. — С трудом выдавливаю слова. — Даже на любительский.

— За мной, — велит Просперо и шагает куда-то в сторону, в одно из ответвлений коридора.

Ну а что поделать? Иду.

Лабиринт коридоров, лестницы, двери. И вот, наконец, большой, освещённый живым и уютным светом керосиновых ламп, зал со сценой и рядами для зрителей. Зажмуриваюсь, открываю глаза. Нет, не сон. Дерево везде — пол, стены, сцена, места. И керосиновые лампы. О технике безопасности тут не пекутся.

— Друзья! — громко восклицает Просперо. — На сцену выходите! К нам Фердинанд пришёл, блистательный умом! Его вы поразите обликом своим и актёрским мастерством!

Блистательный умом, хах. Это уже не Шекспир, а Гомер какой-то. Да ещё и рифма на глаголы, какая беспомощность. Хотя чего я придираюсь к выстраиваемой на ходу речи старого безумца?

Робко из-за кулис кто-то выглядывает. Глубоко вздохнув, набравшись, видимо, храбрости, выходит на сцену Калибан. Очень достоверный — костюм и грим великолепны. Смотрю и вижу перед собой неотёсанного злого дикаря. Следом выходят Тринкуло, Стефано, Антонио, Себастьян, Алонзо, Гонзало, Адриан, Франсиско, Ариэль, массовка: капитан корабля, боцман, матросы, духи. И в конце, слегка касаясь досок, будто по воздуху, является Миранда.

Нет, с Аней она красою не сравнится. И всё же хороша.

И вот все на сцене, смотрят на меня. А Просперо, хитрец, улыбается.

— Ну же, всех ли вы узнали? — спрашивает.

— В каком смысле? Простите, я не всех коллег-актёров знаю.

— Ну как же! Вот Алонзо, король Неаполя; вот Калибан, отродье мерзкой Сикораксы…

— А, в этом смысле. Конечно, я всех узнал. Отличные костюмы. Правда.

Поворачиваюсь к труппе, слегка кланяюсь.

— Здравствуйте. Я Николай.

Просперо многозначительно покашливает. Ага. Ну ладно, так и быть, подыграю.

— Простите. Я имел ввиду Фердинанд.

Миранда спрыгивает со сцены, несётся ко мне, открыв для объятий руки. Счастливая, будто встретила любимого брата, которого не видела несколько лет. Бросается на шею, обнимает. Запах морских волн.

— Наконец-то вас нашли, о, милый Фердинанд! — восклицает.

Стою и не двигаюсь.

Она холодная!

Может это из-за того, что в зале в принципе не жарко, но ощущения такие, будто она только что приняла ледяной душ.

— Д-да, — говорю. — Я тоже рад.

Так, аккуратненько поднять руки, приобнять в ответ. Не слишком крепко, а то и сам замёрзну. Лучше дружески похлопать по спине. Не будем в первый же день переступать границы, мне с этой девушкой ещё работать.

— Что ж, знакомьтесь! — велит Просперо. — Я же в гримёрку удалюсь, да в свой костюм я облачусь.

Закатываю глаза. Нет, это точно какой-то абсурд. Ведь даже у Шекспира далеко не всё было в рифму, сплошной белый стих. Шестистопный ямб. Как ему вообще удаётся вот так сразу выстраивать фразы?

Пожимаю руки всем по очереди. Как и Просперо, настоящих имён они мне не называют — только имена своих персонажей. Полное погружение в роль, ага. Интересно, а для меня костюм найдётся?

Возвращается Просперо. Вырядился знатно: кафтан, джуббоне, плащ. В руках посох — точно волшебник.

— Прежде мы пред вами разыграем сцены сами, — говорит. — После ждём от вас подмоги. Покажите, каков на сцене вы. Пусть в ваше фердинандство поверят сами боги.

Киваю. Выбираю место во втором ряду — прямо посередине — сажусь. Ну-с, поглядим.

Свет в зале гаснет, теперь лишь сцена освещена несколькими лампами. А вот это необычно. Похоже, они на самом деле электрические, ловко замаскированные под керосиновые. Умно. Неожиданно. А, может, они газовые? Надо будет потом спросить у Просперо.

Представление начинается. Первый акт, вторая сцена. Просперо, Миранда и Ариэль.

— О, если это вы, отец мой милый, своей властью взбунтовали море, то я молю вас усмирить его.

А неплохо. Здешняя Миранда ничуть не уступает Ане. Манера игры немного другая, более надрывная что ли, но вовлекает будь здоров, волей-неволей проникаешься.

Просперо тоже хорош. Фальш? Не знаю. Шекспир, как он есть.

Вот и Ариэль. Парит по сцене с детской лёгкостью. Живчик: то тут, то там, ещё и текст умудряется произносить, да со всеми интонациями и акцентами там, где нужно. Балерун? Просто учился или занимался профессионально? Пластика отличная.

Калибан — горбун, хромает. Ух, а голос! При знакомстве не обратил внимания. Ему бы фильмы дублировать, быстро бы прославился, как Чонишвили, Исаев и Зайцев. Одно удовольствие слушать.

Оп, обрывают сцену на середине. А, ну да, там же дальше по плану мой выход. Теперь выходят Алонзо, Себастьян, Антонио, Гонзало, Адриан и Франсиско. Комедийный диалог, хорошо разыгран. Невольно улыбаюсь. Вот вновь появляется Ариэль.

Время летит незаметно, я по-настоящему наслаждаюсь представлением, пусть в нём и нет Фердинанда.

Убедившись окончательно, что эти ребята правда профессионалы, кричу:

— Довольно!

Встаю, подхожу к сцене.

— Господа, вы меня убедили. С радостью присоединюсь к вам. Готов начать репетиции хоть сейчас, реплики я помню наизусть.

Просперо радостно вскидывает руки.

— Я знал! — восклицает. — Теперь же в костюм достойный облачитесь и к нам на сцену выходите. Я ждал, так долго ждал…

Улыбаюсь в ответ. Ариэль вызывается проводить меня в гримёрку. Славный малый.

Похоже, я наконец-то нашёл единомышленников.

***

Рамков назойливо жужжит, Аня смотрит с укоризной. А я даже не могу воспринимать нормально его крики: мозгу просто не хватает сил. Глаза слипаются.

— С меня довольно! — орёт Рамков. — Который день ты не можешь нормально сыграть! Коля, я уже задаюсь вопросом, а может я ошибся насчёт тебя, а? Может ты на самом деле перехваленный бездарь?

Молчать. Просто молчать. Как школьник, которого отчитывает учительница.

— Ты чем занимаешься по ночам, что уже вторую неделю приходишь таким сонным? Соберись! Где твоя энергия?!

Уходит на действительно стоящую постановку «Бури». Но тебе я этого, конечно же, не скажу.

— Последний шанс, Коля, без шуток. Либо ты сейчас отыграешь, как надо, либо я найду другого Фердинанда. Давай, ещё разок.

Ох, это уже серьёзно. Искусство искусством, но потерять работу не хочется. Но запомнить этот дебильный текст, лишённую всякого таланта и изящества пародию на «современный язык», в которую Рамков перевёл «Бурю», тяжело. Строки Шекспира всплывают в голове сами собой.

Нет, не справлюсь. Да и плевать. Отыграю так, как считаю нужным. Покажу ему всё своё мастерство. Так же, как показываю ребятам из ночной труппы. Пускай это будет Шекспир, но я не запнусь, не забуду текст, отыграю, как надо. Это будет моё последнее оскорбление бездарности Рамкова.

Аня смотрит на меня с жалостью, а это то, что сейчас нужно, ведь…

Бревно так тяжело, но не тяжелей отца утраты. О, злобный маг, пускай меня ты в рабство обратил, но дух мой не преломишь, хоть ноша велика, и не осталось сил. Мне ярче солнца светит лик Миранды, что прекрасней всех богинь и царств земных дороже. Валяй, Просперо, награди меня трудом, да будь со мной построже. Я всё пройду ради неё.

— Порой забава причиняет боль, порою тяжкий труд даёт отраду. Подчас и униженье возвышает, а скромный путь приводит к славной цели. Мне был бы ненавистен этот труд, когда бы не она. Она способна смерть сделать жизнью, муку — наслажденьем.

Слова льются из меня, как в кубки из бутылок прекрасное вино. Мне без Миранды жизнь бы опостыла, и без неё судьба мне боле не мила.

— Стоп.

И снова чар пыльца опадает до земли, и ломаются надежды и чаянья мои…

— Всё, Коль. Я понял. Ты неисправим. Думаю, на этом и закончим.

Вот сейчас. Правильный момент, нужное время. Я смогу, смогу.

— Ты бездарь.

— Что ты сказал?

— Ты бездарь. Ты вообще не понимаешь эту пьесу. Думаешь, ты гений? Больше, чем Шекспир? Твоё видение — отстой. Я рад, что мы больше не будем работать вместе.

— Ах так.

Подходит ко мне вплотную, дышит прямо в ухо, говорит тихо, чтобы слышал только я.

— Да ты не только со мной, ты вообще ни с кем больше работать не будешь, понял? Считай, что ты уволен из театра. Думаешь, худрук не позволит? Защитит бедного непонятого артиста? Да кто ты такой? Ты не звезда, Коля, и не гений. Я не знаю, что ты сам о себе возомнил, но ты просто актёришка, тратящий моё время и время всей труппы своей непроходимой тупостью. А теперь пошёл вон.

Рамков сжимает кулаки, играет желваками, злится. Славно, славно. Я бы ещё ему выдал, но и так достаточно. Улыбаюсь напоследок на все его слова и оскорбления, пусть видит, что меня это нисколько не задевает.

Ухожу со сцены, иду в гримёрку. Улыбаюсь. Странно, вот вроде потерял работу, лишился дохода, а всё равно на душе легче. Как актёр я могу состояться. Не в этой пародии на спектакль, а в классической постановке для настоящих ценителей. А потом, кто знает, может подамся в Москву, в Малый театр.

В гримёрку залетает Аня.

— Коля…

— Не надо. Всё в порядке.

Красотка. Только не вздумай меня жалеть.

— Может ты извинишься, и вы помиритесь?

— Ну уж нет. Пусть ищет другого актёра. Я уже играю Фердинанда, настоящего Фердинанда, в другой постановке.

— Что?

Хех, да, удивилась. Хотелось приберечь эту новость до премьеры, но раз случай выпал.

— Мы сейчас репетируем. Как будет премьера, я тебя обязательно приглашу. Ты придёшь? Для меня это важно.

— Конечно, приду. Но что это? Другой театр? Разве ты можешь так, не поговорив с Рамковым…

— Это некоммерческая постановка. Но актёры профессионалы.

Аня кивает.

— Я приду. Мне тоже всё это не нравится.

— Так уходи.

— Не могу.

Ну да. Деньги. Мама.

— Я понимаю. Ладно, возвращайся, а то он и тебя уволит. Я сообщу тебе, как другой спектакль будет готов.

Аня снова кивает, прощается и уходит, оставляя в гримёрке лёгкий аромат полевых цветов.

Дождись, моя Миранда. Я ещё покажу тебе настоящую сказку.

3

Премьера. Стою в импровизированной гримёрке, волнуюсь. Сообщение от Ани: пришла. Ну вот, теперь волнуюсь ещё сильнее. Но Просперо не сказал, будут ли ещё показы, или этот единственный. Пишу в ответ: приятного просмотра.

Скоро начало, а я мандражирую. Соберись.

Пару дней назад я спросил у Просперо, кто же всё-таки приглашён на премьеру, а он ответил, что очень важные и видные люди. Что ж, надеюсь среди них найдутся театралы. Может быть худруки. И тогда я вновь получу работу, получше, без всяких там Рамковых.

Ну, пора на выход.

Подхожу к сцене, стараюсь заглянуть в зал. Тьма, словно клубы тяжёлого дыма, опустилась на зрителей, и лишь чёрные силуэты плавают в ней. Где-то среди них и Аня.

Итак, началось…

Корабль, качка, буря. Пред стихией все мы словно дети. Где капитан? Ага, вот боцман! Пусть даст ответ, пока погибель не поймала в свои сети.

— Добрый боцман, мы полагаемся на тебя, — отец мой говорит. — А где капитан? Мужайтесь, друзья.

Ссора, боцман нам грубит. Что за невежественный малый! Но, думаю, отец его простит. Сейчас важнее есть заботы — нас море поглотить готово. Сплотиться надо нам, ведь в этом выживания основа.

***

О, сон, Миранда, как же рад, что твоё я знаю имя. Как рад, что на остров сей попал. Пусть Просперо — волшебник сильный, но нас не разлучит он никогда. Я вернусь в Неаполь и королевой сделаю тебя. И дни свои окончим вместе, друг друга сладостно любя.

***

— Мой милый сын, ты выглядишь смущённым и опечаленным, — Просперо говорит. — Развеселись! Окончен праздник. В этом представленье, актёрами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они.

Как счастлив я, как рад всему, что было! Отцом Миранды наш благословлён союз. Печаль меня почти сломила, и пал бы я под гнётом тягостной обузы, но любовь, как солнца луч, в буре духа моего пробила тёмный купол туч.

И только жаль, что мой отец не дожил…

***

Живой! Живой родитель мой!

— Коль это лишь волшебное виденье, утрачу я единственного сына сегодня дважды.

И сердце замерло в груди, и слабость ноги одолела. Мне стоило все тяготы, лишения снести, чтоб пред отцом в конце концов склонить колена.

— Так море я напрасно проклинал? — Дрожит в неверии мой голос. — Оно грозит, но всё же милосердно!

***

— Все грешны, все прощенья ждут. Да будет милостив ваш суд.

Занавес.

Закрываю, открываю глаза. Всё закончилось, время выходить на поклон. Первым выходит Алонзо, потом Стефано. Я должен выйти за руку с Мирандой после Просперо. Пока есть время, спрашиваю у него:

— Я справился?

— Сегодня вы блистали.

Шум аплодисментов будоражит кровь, заставляет сердце биться чаще. Волнуюсь, руки вспотели. Миранда не подаёт виду, что что-то не так. А мне неловко.

Аня. Интересно, понравилось ли ей? Надеюсь, да. Выложился на полную, лучше бы просто не сыграл.

Ух, вот и время пришло. Сейчас увижу зрителей.

Мы с Мирандой выходим в зал.

Что это?

Что это?

Что это?

Кости, серые лоскуты кожи, чёрные провалы глаз. Сгнившая одежда со следами земли.

Гниль? Почему не чувствовал во время спектакля?

Боже, они все мертвы. Уже давно. Боже, боже, боже.

Хлопают, будто живые. Что происходит?

Так. Спокойно. Возьми себя в руки. Поклонись. Потом уйди обратно. Сделай вид, что всё в порядке.

Морок? Это я так устал?

Кланяюсь. Искоса смотрю на зрителей. Не просто мертвецы, нет. Призраки. Как в фильмах. Чуть светятся, прозрачные.

Мышцы горла напрягаются, удерживают вырывающийся крик. Это сон. Сон. Сон. Так не бывает. Мне чудится. Не могу смотреть.

Разворачиваюсь, ухожу за кулисы. Весь напряжён. Думаю, Миранда это чувствует, но молчит. Её ладонь холодная. Холодная…

Надо выйти ещё раз. Всем вместе. Улыбаться. Просто сыграй это, Коля. Как будто всё в порядке. Ты сможешь.

Раз, два, три. Фух. Выходим всей труппой, кланяемся. Звук стукающихся друг о друга костяшек, как трещотка; везде. Испачканные костюмы. Зубы. Губ нет.

Сгнившие цветы летят на сцену. Кто-то подходит к Просперо, вручает ему букет, стукается челюстью в щёку. Фу. Хорошо, что не мне. Я незаметен. Невидим.

Они всё хлопают, хлопают, хлопают. Когда уже уходить? Вонь скоро сведёт с ума. Обед просится наружу. Поклон, ещё поклон, ещё. Улыбайся. Делай вид, что всё хорошо.

Аня! Я забыл! Она где-то там, среди них. Среди мертвецов.

Успокойся. Поднять глаза. Поискать. Её нигде нет. Ушла? Хоть бы ушла.

Наконец-то заканчиваем поклоны, уходим. Мертвецы не расходятся — исчезают. Хватит. Уже слишком.

Отпускаю руку Миранды, бегу прочь по коридору в гримёрку. Тошнит. Сердце бьётся. Телефон, позвонить.

Залетаю внутрь. Хорошо, я прибежал первый, никого нет. Но я ещё поговорю с Просперо. Он объяснит мне, что за чертовщина здесь происходит.

Одежда, телефон. Набираю Аню, длинные гудки. Дуууум. Дуууум. Дуууум. Ну же, ну же, возьми трубку. Пожалуйста.

Это длится целую вечность. «Абонент не отвечает. Оставьте сообщение по…». Завершаю звонок. Набираю ещё раз. Бесконечные гудки. «Абонент не отвечает…».

Сажусь. Если они что-то с ней сделали, если она как-то пострадала…

Роняю лицо в ладони. И что? Что я могу? Это были призраки. Мертвецы. Что я сделаю?

Рыдания сами рвутся из меня. Льются слёзы, текут сопли. Я жалок. Беспомощен. Сколько прошло: минута, две, три?

Звоню ещё раз. Звонок сбрасывают. Включаю мобильный интернет, захожу в мессенджер. Аня была онлайн минуту назад. Её телефон на пин-коде. Значит, она. Жива. В порядке. Просто не хочет разговаривать. Не могу её винить.

Дурак, дурак, дурак. Зачем ты согласился на это? Ведь знал же, видел, что этот старик — безумен. Не знаю, как он это устроил, но он поплатится. Надо навести полицию на это место. Всё тут прочесать.

Ну конечно! Вот я идиот! Какие призраки, болван, их не существует. Иллюзия или ряженые актёры. А запах? Несложно подделать. Развели, как ребёнка. Розыгрыш. Пранк. Но почему я? Зачем так разыгрывать простого актёра второго плана? Ещё и работы из-за них лишился. Вот мрази.

Утираю слёзы, сжимаю кулаки, встаю. Быстро переодеваюсь. Я им устрою. Я. Им. Устрою.

Выбегаю из гримёрки. Свет в коридоре потушен. Где все? Включаю фонарик на телефоне, иду в сторону сцены. Надеюсь, зрители разошлись.

Бегу туда, скорей.

Зал пыльный, словно заброшенный. Что? На сцене мусор и древние куски штукатурки. Паутина в углу. Толстые слои грязи на потухших лампах.

Нет. Не может быть.

Бежать отсюда, срочно.

Прочь.

4

Время? Не знаю, ещё светло.

День? Не помню. Вторник, может и пятница.

Шторы задёрнуты. Я только и делаю, что ем, сплю, ем, сплю. В раковине груда немытой посуды. Мусорное ведро забито упаковками от Биг Бона. Когда последний раз брился? Чёрт с ним — когда последний раз мылся? Надо прибраться. Лень. Ничего не хочу. Ни-че-го.

Как всё глупо получилось. Дурак. Стану актёром и все непременно обо мне узнают, заметят, будут восхищаться. А что в итоге? Рамков. Мертвецы.

Я ведь спятил, да? Это просто сумасшествие, и мне нужно позвонить в психушку, добровольно сдаться. Призраков и духов не существует, это просто плод моей больной фантазии. Но я же трогал их, обнимался, чувствовал их запах. Или мой мозг обманывает меня? Мы видим не реальность, а лишь воспроизведение реальности в том формате, в котором нам позволяет физиология. Так что же, я теперь не могу доверять самому себе?

А как раньше было просто. Бегаешь с соседскими пацанами по двору, дерёшься палками, представляя, что это настоящие мечи. Играешь роль храброго героя. Или злодея. И история творилась на ходу, без сценария. Побеждал тот, кто сильнее. А теперь? Следуй тексту. Но он бы так не сказал. Я режиссёр, я лучше знаю.

Шекспир знал Фердинанда. Он знал и Просперо. Я верю им всем.

Просперо. Так что же, розыгрыш? Как в каком-нибудь «Волхве» Фаулза. Почему тогда зал выглядел таким заброшенным? Неужели успели преобразить его за те пять минут, что я провёл в гримёрке? Бред. Я ведь ничего о них не знаю. Они не люди, а персонажи. Просперо даже не разговаривал, как живой человек. Живые люди стихами не изъясняются.

Кто это говорил мне? Точно, Рамков. Так что же, он был прав? Ненавижу. Его или себя? Хороший вопрос.

Звонит телефон. Пронзительно, остро, отточенным лезвием по ушам. Как автоматная трель в полной тишине маленького помещения. Кто там? Кому я нужен? Маме небось.

Аня.

Секунды три всматриваюсь в экран, в надпись, в фото. Не глюк.

Ответить.

— Алло?

Сердце стучит, заглушает шорох её дыхания на той стороне.

— Привет, Коль.

Горло сдавливает, слова не пролазят в такой узкий проход.

— Привет. — Жалкий, срывающийся писк.

— Я, ммм…, — запинается, подбирает слова. Терпеливо жду. — Я не знаю, понимаешь ли ты, почему я ушла тогда с твоего спектакля…

— Понимаю.

— В любом случае, прости меня. Я, ну… знаешь, наверное, это лучше обсудить лично. Я не то, чтобы сильно хотела встретиться, но мне кажется, что так будет правильнее. Ну, знаешь… решить все вопросы лицом к лицу. Разобраться во всём.

— Хорошо.

— Ты согласен?

— Да.

— Ладно, давай тогда в том кафе, где мы прошлый раз сидели. Сегодня в четыре, идёт?

— Я буду.

— Хорошо. До встречи.

— До встречи.

Гудки. Даже солнце не смогло бы наполнить меня энергией так, как её голос. Я вскакиваю с кровати, откидываю прочь одеяло. Чувствую себя ожившим трупом. Наверное, прям как зрители того злосчастного спектакля, ха-ха.

Время? Два. Отлично, время есть. Помыться, побриться, привести себя в порядок. Наконец-то я узнаю, что видела Аня.

Наконец-то я смогу хоть с кем-то поделиться этим ужасом.

***

Опаздывает. Четыре двадцать, четыре двадцать один. Мой кофе уже остыл.

Правая нога нервно дёргается под столом, пальцы рук перебирают друг друга. Что ей сказать, а главное — как? Ты же видела мертвецов, да, поэтому ушла? Нет, не пойдёт, слишком напористо. Аня, что ты видела? Почему ушла? Глупо, я же уже сказал, что понимаю, почему она ушла. Надо сделать вид, что я знаю. А что я знаю? Что я сумасшедший? Стоп, а вдруг она тоже видела призраков? Тогда выйдет, что мы оба психи. Массовое помешательство? Реально, но не реалистично.

Идёт, наконец-то идёт. Оделась просто, явно не для свидания. Плохой знак. Если женщина не пытается произвести на тебя впечатление, значит ты для неё пустое место.

Подходит, садится рядом. Натянутая улыбка — профессиональный навык. Я тоже так могу.

— Привет, — говорит.

— Привет.

И тишина. Словно дуэль на шпагах — противники ходят кругом, ожидая, примеряясь. Как начать, с каких слов? Надо вернуть её расположение, если получится. Она либо думает, что я жестоко её разыграл, либо что я сумасшедший, и я не знаю, какой из вариантов лучше.

— Ань, не расскажешь про тот вечер?

Я же джентльмен, надо облегчить даме ношу. И это сработало, она явно расслабилась и приободрилась.

— Я просто не знаю, какие подобрать слова, — говорит. — Слушай, скажи, ты не замечал ничего ммм… странного? За собой или вокруг?

Опа, вопрос с подвохом. Чёрт. Ну и как ей ответить? Делать вид, что всё в порядке или рассказать правду? Почему она вообще спрашивает?

Ну конечно! Она сама не уверена в том, что видела, и так же, как и я, боится, что сошла с ума. Прощупывает почву. Если я скажу, что не видел ничего странного, она просто кивнёт и выдаст какую-нибудь глупую заранее заготовленную версию произошедшего. Выход один — сказать правду.

— Это будет тяжело объяснить, — начинаю я и напрягаюсь. — В общем… Тем вечером, когда я первый раз поссорился с Рамковым, я задержался допоздна. Перед уходом решил выйти на сцену и увидел, что в зале сидит человек. Он говорил стихами и представился как Просперо, а потом предложил мне поучаствовать в некоммерческой постановке «Бури». Я, конечно, поначалу скептически к этому отнёсся, но решил прийти, посмотреть. И их актёры меня впечатлили. Хорошие ребята. Поэтому я согласился. В день спектакля в зале было темно, я не видел зрителей, просто играл, а потом.

— Стоп.

В глазах Ани грусть или… сострадание?

— Ты был на сцене с другими актёрами? — спрашивает.

— Ну да, конечно. Мы же играли «Бурю».

— Коль. — Отвела взгляд. Собирается больно уколоть. — Дело в том, что зал, в который ты меня пригласил, явно давно заброшен. Там было темно, но на сцене был ты один. Я сперва подумала, что это какой-то странный перформанс, но потом мне стало страшно. Ты подолгу отсутствовал, и я сидела одна — в темноте и тишине. Понимаешь? Коль, там больше никого не было. — Её голос начал звучать сдавленно, губы искривились. Она вот-вот заплачет. — И если ты сейчас просто разыгрываешь меня, то хотя бы скажи правду, потому что иначе я не знаю, что и думать.

Закрыла лицо руками, чтобы я не видел слёз.

Вот значит как. Не только мертвецов-зрителей, но и прочих актёров. Неужели я настолько сошёл с ума? Какие-то «Игры разума».

Так, погоди-ка. Сумасшедший не может осознать своего сумасшествия. Если ты допускаешь, что безумен, то скорее всего ты не безумен. Но тогда всё становится ещё запутаннее.

Хватаюсь за голову.

— Я сошёл с ума, Ань.

Это наилучший вариант ответа. Расскажу ей о том, что видел, и она не поверит, не примет, и всё равно придёт к этой мысли. А если скажу, что всё это и правда розыгрыш, то будет ненавидеть меня до конца жизни. Лучше сразу заявить, что ты спятил.

— Похоже, у меня шизофрения. — Голос дрожит, стараюсь говорить сдавленно, с трудом, отыграть искренность. — То, что я тебе сказал — правда. Но если ты говоришь, что я там был один, то иного варианта нет. Спасибо, что рассказала. Думаю, я обращусь в клинику в ближайшее время.

Опускаю взгляд, чтобы не смотреть на жалость в её глазах. Никогда не чувствовал себя настолько мерзко.

— Я, наверное, пойду, — говорю. — Ещё раз спасибо.

Только кивок в ответ.

Залпом допиваю остывший кофе, встаю и ухожу.

Итак, всё — мираж. Труппа такие же призраки, как и зрители. Но нужно убедиться наверняка.

Вечером схожу туда ещё раз, а потом только три пути: либо в дурку, либо в полицию, либо к охотникам за привидениями.

Интересно, примут ли меня обратно в театр, если я расскажу про этот случай?

5

Дверь в здание всё ещё открыта. Надо же.

Темно. Включаю фонарик на телефоне, аккуратно иду в сторону зала. В ушах волнительно стучит.

Ещё на подходе в зал вижу льющийся оттуда свет. Стук в ушах ускоряется.

Они там!

Как-то не по себе, может, ну его, развернуться и уйти? Но ведь тогда я ничего не узнаю.

Закрываю глаза, глубоко вдыхаю, успокаиваюсь, медленно выдыхаю. Любопытство или страх? Зевс распростёр, промыслитель, весы золотые; на них он бросил два жребия… Любопытство.

А может, я просто обречён раз за разом возвращаться в это место?

Будь честен с собой, Коля, тебе ведь нравилось играть здесь.

Нравилось. И что с того?

А раз нравилось, то какая разница, призраки они или живые люди?

Разница есть. Я — не призрак.

Это всё условности. Если они настоящие, то перед тобой доказательство жизни после смерти, и в таком случае нет никакой смерти, а значит и ты — бессмертен. Не так сложно перейти из одного состояния в другое, а? Кто бы согласился, кряхтя, под ношей жизненной плестись, когда бы неизвестность после смерти…

Это из другой пьесы. Я что же, и правда надеюсь на призраков?

Вхожу в зал.

Сцена убрана, лампы чистые и горят. Занавес опущен.

И зрители собираются на своих местах. Мёртвые, полусгнившие, лишённые глаз и языков. Эфемерные и бесплотные. Тревожно, но потрясает уже не так, как в первый раз.

Спускаюсь по дорожке меж рядов к сцене. Оглядываюсь кругом, иду медленно.

Пара призраков, завидев меня, о чём-то шепчется. Кто-то машет мне рукой и пытается улыбаться. Стараются вести себя, как обычные люди. Подыграть? Можно попробовать. Натягиваю улыбку, машу в ответ. Надо же, а они дружелюбные ребята. Не стремятся, как в фильмах, напугать или убить тебя.

Ладно, не отвлекайся, ищи Просперо.

Иду в служебный ход за сцену, туда, где гримёрка. Интересно, как они собрались играть представление без Фердинанда? Или мне уже нашли замену?

Вхожу в гримёрку.

Все собрались здесь. Калибан, Алонзо, Ариэль, Стефано. Миранда, завидев меня, радостно спешит обниматься. Ладно, раз уж теперь с Аней закончено, её можно обнять и покрепче. Такая же холодная, как раньше. Это, конечно, минус.

— Итак, вернулись в лоно подлинного театра вы, — раздаётся за спиной знакомый голос.

Оборачиваюсь. Просперо — грозный, могучий — стоит передо мной.

— Я пришёл получить ответы на вопросы, — говорю. — И только.

— Вопрошайте! — он взмахивает рукой, как король, дозволяющий подданным говорить.

— Что здесь происходит? — Странно, но это первое, что приходит мне на ум.

Дурень, это же очень расплывчато. Что он должен на это ответить?

— Актёры мы, как вам известно, — говорит Просперо, — и Шекспира очень уважаем — да никогда не смолкнет его лира. Играем «Бурю» для зрителей особых, своей игрой их ублажаем. Покуда духи всем довольны, тем счастливы они. Искусство нынешних времён им не ясно, не манят их его огни. И после смерти зрение спектаклем усладить хотят, так разве можно их за то винить? Кто, кроме нас, я вопрошаю, кто, кроме нас, их сможет удивить? Я чаянья зрителей тщательно блюду. И здесь, вершин восторга достигая, мы жизни театру отдаём, и горе нам, коль предадим его — гореть нам всем тогда в аду.

— Вы тоже призраки? — Пытаюсь звучать уверенно, но голос предательски дрожит.

Просперо смеётся, остальные подхватывают этот смех, и вот уже хохот, от которого по спине бегут мурашки и хочется съежиться, стать маленьким, уйти, перестать существовать, разлетается по всей гримёрке.

— Актёрами, сказал я, были духи, — процитировал Просперо самого себя. — Но хватит. Я рад, что вы пришли. Нам всё ещё не хватает Фердинанда, а зал полон, как увидеть вы могли.

— Я… — Пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Я не готов к роли.

— Вы готовы к ней с рожденья. Сомнения отбросьте, я вижу, что, как и у нас, театр — ваше вожделенье.

Детство. Диски с фильмами, которые приносил отец, приходя с работы. Иные миры, чужие жизни, невероятные приключения. То я герой, то злодей. Влюблённый юноша, прожжённый матёрый воин с большой дороги, умудрённый опытом старик и коварный злодей. А потом поход в камерный театр и, что это, неужели всё то, что я видел на экране, возможно воплотить вот так, вживую? Победы в конкурсе чтецов в школе, грамоты, похвалы. Лучше всех читал стихи, лучше всех понимал литературу. «Будет филологом» — говорили они, — «Или писателем!». Ага, конечно. Актёром, друзья, только актёром.

Но ведь в жизни есть не только работа. А как же Аня? Ладно, она вряд ли захочет иметь со мной дела после всего, но есть другие девушки. Любовь только на сцене? Но ведь хочется чего-то настоящего, искреннего. Можно жить, как играешь, а играть, как живёшь. Тут есть другая Миранда, всегда так радостно тебя встречающая.

А деньги, еда? Они призраки, нужно ли им мирское? Ничем не владеть, ничего не иметь, только сцена, только роль, только труппа, и так до скончания веков. Одна роль, другая, третья, и в этой череде останется только потерять себя настоящего. А есть ли он, настоящий я? А кто он вообще такой, этот я?

— Я живой человек, — говорю и опускаю взгляд. — Я не могу отдать свою жизнь призракам. В ней ведь так много всего: любовь, ужасы, восторги, слава, деньги. Восхищение живых, а не мёртвых.

— Здесь остров, полный духов. А вы хотите уйти туда, где страшно, неизвестно, где гибель и страданье, и дорога неясна?

— Я не знаю. Я готов сыграть с вами ещё раз. А хочу ли присоединиться — ещё подумаю.

— О большем не смею и просить, — Просперо раскланивается.

Благодарная публика, всегда гарантированно качественные классические постановки. Так ли уж плохо?

Раз за разом повторяя за Фердинандом то, что делал он, может я и стану Фердинандом совсем. И игра превратится в жизнь. И уходить со сцены я буду под руку с Мирандой, чтобы вместе с ней раствориться где-то в вечности. В воздухе прозрачном.

Я гримируюсь, переодеваюсь, иду с остальными к сцене.

И почему я согласился на это?

Потому что я люблю театр, вот почему.

И когда поднимется занавес, я буду уже не я. Ведь я — глуп, смешон, скучен. Актёр-неудачник. А там…

Фердинанд, неаполитанский принц. Красавец и наследник, что в бурю с остальными угодил. И палубу шатает так, что стоять на ней нет сил. Но вот отец мой, быть может, капитана он найдёт. А тот с отважною командой из бури вытянет корабль, меня и близких мне спасёт. Я сотню раз чрез это проходил и сто раз ещё пройду.

И я доволен приключеньем.

Просперо прав — я театром болен. Плевать на всё, закончится спектакль, но я со сцены больше не уйду.

В земном раю мне жизни нет, так может рай я после жизни обрету.

[1] Здесь и далее строки из «Бури» Уильяма Шекспира в переводе Михаила Донского

#рассказ #магический реализм #театр #призраки #Шекспир