Рассказ написан в 2021-ом для хоррор-конкурса "Пиши за гроши", где вышел в финал. Не сказать, что это прям ужасы, скорее тёмная и жестокая религиозная притча, но я предпочитаю относить его к боди-хоррорам. Прочитать рассказ также можно на моей странице на Author Today https://author.today/work/167420
Вилем любовался вечным восходом с горы Тайшань, когда телефонный звонок вернул его в реальность дешёвой маленькой квартиры в доме на самой границе с районом нелюдей.
Он нехотя и с тоскливым стоном продрал глаза. Вокруг темень, до рассвета далеко. Вслепую попытался нашарить телефон на прикроватной тумбочке — вот он. Поднес старенький кнопочный «кирпич» к глазам и взглянул на экран. Сперва посмотрел на имя — Софья, сестра — затем на время. Полночь. Всего два часа, как он уснул.
Вилем нажал «принять вызов» и поднёс трубку к уху.
— Алло? — сонно спросил он.
На том конце послышались всхлипы, сдавленные стоны, плач. Сердце Вилема забилось с тревогой, сонливость тут же трусливо сбежала. Что-то случилось, что-то очень плохое.
— Вилеееем, — истошно выплакивала в трубку Софья. — Они забрали её! Забрали!
— Кого забрали? Кто?
— Нееелюдииии! — продолжала выть сквозь рыдания сестра. — Забрали мою Леночку! Вилеееем!
Софья вновь наполнила эфир отчаянным разрывающим душу плачем. Вилем крепче сжал телефон.
— Софа, — как можно спокойней попытался произнести он, — расскажи подробнее, что случилось.
Но в ответ лишь новая порция слёз. В ожидании, пока сестра хоть немного успокоится и вновь обретёт способность внятно разговаривать, Вилем тяжело поднялся с кровати и кое-как прошаркал в ванную, где пару раз плеснул себе в лицо холодной водой, положив телефон рядом. Посмотрел в зеркало на усталые глаза и впалые щёки, почесал изрядно отросшую бороду.
Вопли из трубки потихоньку стихали, сменяясь сдавленными стонами и редкими всхлипами. Вилем вновь поднёс телефон к уху.
— Успокоилась? Теперь говори. Сколько их было? Куда пошли?
— Пя-атеро, — заикаясь выдавила Софья. — Вломились к нам прямо в квартиру. Сразу же схватили Леночку…, — тут сестра прервалась для нового завывания. — Коля пытался ее отбить, но они убили его. Убилиии!
Вилем нервно сглотнул. Вломиться в чужой дом, похитить ребёнка, убить хозяина — целых три преступления, за которые нелюдей неминуемо настигнет ужасная и болезненная Кара. Нет, они не ради развлечения пошли на это. Нелюди что-то замыслили, и куш, который они планируют сорвать, очевидно стоит любых мучений и адской боли.
— Полицию вызывала?
— Да пошли они нахер! — Софья внезапно прекратила рыдать, плач сменился яростью. — Суки, сказали мне, что не полезут к ним. Мол, можете забыть про дочурку, искать её бесполезно, она уже мертва. И преступников теперь хрен найдёшь, нелюди своих не выдают. Зачем париться, если они и так будут наказаны. Мрази, мля, только жопы просиживают в креслах. Уроды.
— Хватит ругаться, — строго сказал Вилем. — Слушай меня. Запрись, заколотись и на улицу не суйся, ясно? Я пойду в район нелюдей и найду её.
— Правда?
— Сделаю всё возможное.
— Вилем…
— Всё, мне пора.
Он отключился прежде, чем сестра начала бы рассыпаться в благодарностях, которые ему были не нужны. Впереди ждала крайне неприятная ночка, ибо иных в районе нелюдей не бывает.
Вилем положил телефон на тумбочку и посмотрел на руки. Они дрожали. Мерзкий сырой ужас подкрался к нему со спины, положил длинные костлявые пальцы на плечи, дыхнул холодом прямо в душу. Нелюди. От одного этого слова любого нормального человека передёргивало. И не только от желания держаться от этих ублюдков как можно дальше, но и от простой мысли: один неверный шаг по жизни — и ты уже один из них.
Вилем знал о нелюдях достаточно, да и в районе у них бывал не раз. И всё же это словно прогулка по тонкому канату, растянутому над ямой с шипами.
Вилем сжал кулаки. Плевать. Он не может бросить свою племянницу на растерзание этим чудовищам.
Он быстро оделся во всё чёрное: футболку, джинсы, толстовку, ботинки с высокими берцами. Никаких светлых вещей — слишком заметно, а ему придётся передвигаться скрытно. Прихватил с собой и палку, дорожный посох, который сам смастерил. С ним надёжнее.
Глубоко вздохнув, Вилем распахнул дверь квартиры и вышел в ночь, сулившую ему новые кошмары.
***
Десять лет назад Вилем проснулся в три часа ночи от оглушающего шёпота, который звучал у него в голове. Слова, которые он тогда услышал, отпечатались в его разуме на всю оставшуюся жизнь.
— Убивать — запрещено. Кара за грех убийства…
Шёпот равнодушным тоном зачитывал список общеизвестных грехов и рассказывал о том, какое наказание постигнет тех, кто нарушит запреты. Неизлечимая боль. Ужасающие трансформации тела. Уродство. Вилем слушал всё это и не мог пошевелиться. Он лежал в кровати, покрывшись холодным потом, тело пробрал озноб, руки дрожали. В комнате было темно, но в этой темноте отчётливо проступали очертания предметов. Никого. Пустая комната и шёпот настолько громкий, что заглушал все остальные звуки.
— Вилем, ты жил праведно, — сказал шёпот, закончив зачитывать список грехов и Кары за них. — За всю жизнь ты не позволил себе ни малейшего прегрешения. За это ты будешь награждён…
Позже Вилем не раз задумывался — а точно ли это награда, а не такая же Кара, которая тут же постигла всех грешников, известных и неизвестных?
Потом он узнал, что этот шёпот слышали все люди в мире. Список он зачитывал всем одинаковый, но вот то, что было после него — отличалось. Тем, кто за свою жизнь нарушил какие-то пункты из списка, сообщили, в чём именно их вина, и назначили приговор. Сотни миллионов людей по всему миру разом скорчились от пронзившей всё тело боли, после чего навсегда потеряли человеческий облик. Их скручивало, ломало, у кого-то из-под кожи пробивалась чешуя или шерсть, лица превращались в звериные морды.
Так появились нелюди.
За Божественным явлением, как окрестили это событие церковники, последовали беспорядки, крах экономики, финансовый кризис. Теперь каждый знал, что если перед тобой нелюдь, то значит — преступник, а кто захочет иметь дело с чудовищем? Их не брали на работу, отказывали в съёме жилья. Они устраивали шествия и пикеты, пугали обычных людей на улицах, продолжали грабить и убивать, всё больше и больше превращаясь в монстров. Полицейским удавалось сдерживать эту отчаявшуюся и огромную массу лишь потому, что после трансформаций они стали слабыми, каждое движение у них отзывалось дикой болью, а потому победить их в драке не составляло труда даже для обычного человека. Но не тогда, когда на тебя наваливалось сразу трое-четверо.
Ситуация стала чуть лучше, когда правительство выделило нелюдям отдельные районы в каждом городе. И именно в один из таких Вилем сейчас и шёл.
На улице моросил мелкий противный дождь, а потому он накинул капюшон. Лампочки в уличных фонарях недавно заменили и теперь они светили противным бледным светом, от которого даже в тёплую погоду становилось зябко. Дворы пустовали, не горело ни одного окна в округе. Не удивительно. Здесь, на границе с районом нелюдей, жили бедные люди, которые не могли позволить себе жильё подальше от уродцев. Они тряслись за свои жизни, ведь никогда не знаешь, кому из этих монстров взбредёт в голову прогуляться где-нибудь поблизости. И хотя нелюди старались не грешить без веской причины, опасаясь усилить и без того неслабую боль, обычные люди всё равно обходили их за километр.
Вилем тоже боялся их, но не ненавидел, как прочие. Наоборот — жалел. Каре было плевать при каких обстоятельствах и условиях свершилось преступление, и в этом смысле она поступала беспристрастно, как сама вселенная. Многие ведь уже отсидели в тюрьмах за свои деяния, искупили вину и раскаялись, но их всё равно наказали. Справедливо ли это? Разве Господь не привечает раскаявшихся? Или тогда вовсе не божественный шёпот звучал в умах людей? Вилем не знал ответа, но понимал свою роль в картине нового мироустройства.
Вскоре он добрался до заграждения из сетки-рабицы, поставленного между двумя потёртыми хрущёвками. Такие же заграждения стояли и дальше, но совсем неподалёку в одном из них виднелся проход, лишь номинально охраняемый шлагбаумом, через просвет в котором прошёл бы и слон. Вилем знал, что всё это не для того, чтобы кого-то там от чего-то оградить. Нет, это чистая формальность для разграничения территории. Здесь наша земля, там — их. Никто не запрещал ходить туда-сюда, но делать это предлагалось исключительно на свой страх и риск.
Вилем зашёл за шлагбаум, огляделся в поисках наиболее тёмной дорожки и пошёл по ней. Метрах в пятидесяти, в небольшом тупичке собралась компания нелюдей. Они болтали о чём-то своём, довольно громко, но слов было не разобрать. Вилем пониже натянул капюшон, надел чёрную неопреновую маску, чтобы скрыть в темноте лицо и ускорил шаг, в надежде, что его не заметят. На них он тоже старался не смотреть.
Изуродованные нелюди с удовольствием жили ночной жизнью. Некоторые из них даже устраивались на нормальные работы в ночные смены. Темнота была им матерью и женой, укрывала их от мира, или же берегла мир от них.
Едва из темноты в свет фонарей попадала чья-то фигура, Вилем сворачивал в сторону. Он точно знал, куда идёт — в рюмочную «Бутыльерка», место, где по вечерам собираются все прокисшие сливки нелюдей. Называлась она так из-за того, что там продавалось множество маленьких бутылочек с водкой, которые нелюди часто носили в нагрудных карманах, а находилась в самом сердце района, пешком примерно полтора километра. Но из-за того, что приходилось скрываться, путь заметно увеличивался.
Мимо нелюдя, рывшегося в мусорных контейнерах, Вилем прошёл смело и не прячась — тот даже не обернулся ни на чьи шаги. Каждый здесь выживал, как мог.
Когда Вилем прошёл через небольшую аллею и попал в очередной двор, то заметил свет живого огня. Он остановился и слегка пригнулся. Четверо нелюдей разожгли костёр в мусорке и собрались вокруг него, грея руки.
Вилем сжал зубы. Можно развернуться, попробовать пойти другим путём, но придётся выходить к улице — там фонари и зачастую полно народа. Выбора нет, придётся как-то прокрасться мимо этих.
Вилем аккуратно дошёл до ближайшего дерева, спрятался за его ствол, выглянул и оценил нелюдей у костра. Двое из них были покрыты чешуёй, их зрачки даже в темноте отливали желтизной, а конечности словно растянули на дыбе. Лицо третьего будто оплавилось, чешуя его была красной и напоминала крабовый панцирь. Ясно, первые двое — просто убийцы, третий к тому же алкоголик и домашний тиран.
Но хуже всех оказался четвёртый. Помимо чешуи его тело покрывала чёрная жёсткая шерсть — признак насильника. Вилем слышал, что когда шерсть прорастает, то по ощущениям это как миллиард иголок, пробивающихся изнутри сквозь кожу. И спустя время боль лишь немного затихает, но окончательно не проходит уже никогда.
Вилем искал возможности как-то обойти их. Он осматривался, пока вдруг тот самый шерстяной не крикнул:
— Хватит шкериться. Выходи.
Вилем нервно сглотнул, смирил беспокойное сердце, и вышел из укрытия, шагнув на свет. Все четверо нелюдей с любопытством рассматривали его. Один из чешуйчатых сплюнул.
— Хер ли морду закрыл? — спросил он.
Вилем молча снял капюшон и маску, убрав её в карман. Для нелюдей прятать лицо — проявление неуважения. Тут все уродцы, а потому стыдиться нечего. Они могли бы простить многое, но не то, что сочли бы за оскорбление.
Один из чешуйчатых присвистнул.
— Ну привет, человечек. Тебя каким ветром в наши края?
Он подошёл поближе, обошёл Вилема кругом, разглядывая его, словно товар в магазине. После к нему обратился шерстяной.
— Тебя как звать? — спросил он.
— Представься сперва ты.
Нелюди рассмеялись.
— Гля, какой борзый, — сказал чешуйчатый. — Это Лев, сука. Говори с ним со всем уважением, усёк?
— Я Вилем.
Нелюди разом затихли. Теперь в их глазах читалась не презрительная насмешка, а удивление и… надежда?
— Вилем? — с легкой, почти неуловимой дрожью в голосе спросил Лев. — Имя редкое, а для наших краёв тем более. Ты тот самый? Праведник?
Вилем кивнул. Он знал, что будет дальше, уже много раз через это проходил. Поэтому не стал ждать, а просто закатал рукава по самые плечи. Тогда нелюди увидели, что его руки усеяны шрамами, где побольше, а где поменьше. Там почти не осталось нетронутого участка кожи, будто эти руки пережили миниатюрную ковровую бомбардировку.
Лев посмотрел на него, раскрыв рот и обнажив ряды острых, как у зверя, зубов.
— Так это правда? То, что про тебя говорят? Твоя плоть исцеляет нелюдей?
— Только если отдана добровольно.
— И ты пожертвуешь её нам?
— Да.
Вилем не мог отказаться. И не из-за страха, что в противном случае его завалят толпой и прирежут — это было бы бессмысленно; он не врал, говоря про добровольное пожертвование. А потому, что его мировоззрение не позволяло поступить иначе. Жалость и сострадание к нелюдям наполняли его, стоило ему посмотреть в их глаза. Он прекрасно понимал ненасытную природу этих существ, и потому прятался, боясь, что они по глупости или неосторожности убьют его и тем лишат себя единственной надежды на спасение. Но если его находили, что ж, тогда он охотно позволял отрезать от себя куски.
Лев достал из-за пояса финку, лезвие которой блеснуло в темноте.
— Не ссы. Ножичек острый, сделаю все быстро.
Нелюдь с оплавленным лицом вдруг схватил Льва за плечо.
— Погоди, может не стоит? Вдруг он нас разводит? Ты же помнишь Кару за каннибализм? Хочешь гнить заживо?
— Завали, Чех. — Лев грубо оттолкнул оплавленного. — Не рыпайся. Я слыхал про тех, кому этот Вилем помог.
Лев приближался с ножом наизготовку. Вилем приготовился к боли. Они знают, что хватит даже маленького кусочка. Их тут четверо — это, конечно, плохо, но авось много резать не станут.
Когда Лев уже подошёл к Вилему вплотную, нелюдь с оплавленным лицом, тот, кого назвали Чехом, вдруг выхватил нож и быстро перерезал горло стоящему впереди чешуйчатому. А затем вонзил его в бок второму прежде, чем тот успел сообразить, что происходит. Лев обернулся и со свирепым рёвом бросился на Чеха. Между ними завязалась драка, а Вилем не знал, как ему поступить, а потому просто стоял и смотрел на происходящее. Он должен это немедленно прекратить прежде, чем свершится ещё одно убийство.
Вилем покрепче перехватил свою палку, подскочил и встал между дерущимися.
— Хватит! — грозно крикнул он. — Никто никого больше не убьёт.
Лев ощерился.
— Ладно. Я это запомню, Чех. И тебя запомню, праведник. Свидимся ещё.
Он развернулся и побежал прочь. Чех собирался было рвануть за ним, но Вилем настойчиво преградил ему путь палкой.
— Нет. Пусть уходит.
— Дурак ты, Вилем, — сказал Чех и недовольно сплюнул. — Как в детстве дураком был, так дураком и остался.
И только после этих слов в глазах Вилема промелькнула искра узнавания. Он опустил палку, ошарашенно глядя на своего неожиданного заступника. Да, тяжело было узнать его с этим оплавленным лицом, но взгляд-то, взгляд ничуть не изменился, он такой же холодный, как и десять лет назад, когда они виделись последний раз, и пожелтевшие зрачки не могли его скрыть.
— Папа? — выдавил Вилем. — Это ты?
— Я, кто ж ещё. Ты поди и не знал, что я теперь нелюдь.
Чех вернулся к разожженному в мусорке костру и воздел над ним руки. Вилем, несколько секунд простояв в ступоре, в конце концов, присоединился к нему и встал напротив.
— Я мог догадаться, — сказал он.
— Ага, у меня теперь всё на лице написано, — Чех криво усмехнулся. — Как там мама?
— Игорь умер два года назад. Рак поджелудочной. Она поначалу хандрила, год отойти не могла, а теперь вроде ничего, вернулась в норму. А ты… как живёшь вообще?
— Херово живу. Десять лет ни работы нормальной, ни жилья. Говно сраное. Ну да, выпиваю, что такого-то? Полстраны, мля, так живёт. А всё равно, вишь, теперь уродец.
Вилем видел, что отец недоговаривает. Чешуя — отмета убийства. А красный цвет говорил о том, что этот человек тиран, издевавшийся над близкими. Отец никогда не трогал Вилема, спускал ему любые проступки, но вот маму он лупил нещадно, особенно в те дни, когда напивался, а эти дни случались частенько. Хорошо, что матери хватило сил и ума уйти от него к Игорю, с которым она дружила с детства.
— Ты-то что здесь забыл? — спросил отец.
— Какие-то нелюди похитили мою племянницу. Дочку Софьи.
— Игореву внучку, получается?
— Ага.
— И сколько ей?
— Двенадцать.
— Быстро время летит. Странно. На кой ляд им девка мелкая?
— Вот и я подумал, что это странно. Они ещё и мужа Софьи убили. Слишком большая будет Кара — и ради чего?
— Интересненько. Ладно, так и быть, подсоблю тебе, чем смогу. В «Бутыльерку», небось, шёл?
— Туда.
— Ну и дурень. Хрен тебе там что-то расскажут. Сперва пришлось бы всю толпу собой накормить, и даже так не факт, что кто-то проболтался бы. Тут подход знать надо. Так что ты личико пока прикрой опять. Я с тобой пойду, сам нужных людей поспрашиваю, знаю кой-кого.
— Хорошо, — Вилем согласно кивнул. Ему даже будет легче, если отец поможет.
Вдруг Чех заорал. Он согнулся, схватившись за живот, потом и вовсе упал на землю и стал кататься по ней, заходясь в истошных воплях. Послышался хруст, треск, хлюп — целая плеяда отвратительных звуков, с которыми появлялись на теле Чеха новые чешуйки, прорастая прямо из-под кожи и разрывая её, будто тонкий целлофановый пакет. Его руки и ноги удлинились ещё на полсантиметра, раздвинув границы в познании боли.
Вилем смотрел на страдания отца, жалел его, но не оправдывал. Каждому да воздастся по делам его. Когда трансформация закончилась, праведник взирал сурово и неумолимо.
— Ну что, стоило того? Убил ты их, но зачем? Я мог исцелить их, дать своей плоти, и всем было бы хорошо.
— Не позволю я всякому отребью жрать моего сына, — прохрипел всё ещё лежащий на земле Чех.
Вилем разочарованно покачал головой. Хуже всего, что они всегда цеплялись за личное, за какие-то свои понятия о том, что хорошо, а что плохо, о справедливости, кровных связях, мести. Око за око, зуб за зуб, и каждый забыл, что там дальше сказал Иисус в нагорной проповеди.
Вилем с жалостью смотрел, как отец с трудом поднимался на ноги, отряхивался и старался прийти в себя после мучений, которые теперь останутся с ним навсегда.
— Может, тогда ты съешь? — спросил праведник.
На несколько мгновений в глазах Чеха мелькнуло сомнение. Он и правда раздумывал над этим предложением, пусть недолго, но всё же. Возможность вернуть человеческий облик, очиститься от грехов, снова стать полноправным членом общества, получить второй шанс — это самая заветная мечта многих нелюдей.
— Нет, не стоит, — ответил в итоге Чех. — Ну стану я опять нормальным человеком, а дальше-то что? Я десять лет ширяюсь от халтуры до халтуры, спросят с меня стаж на хорошей работе, а где он? Чем я десять лет занимался? А скажу, что был нелюдем, так сразу со мной дела иметь расхотят, и плевать им будет, что я опять в норму пришёл. Не, глупо это. Не нужно. Я уже тут прижился, свой почитай. Как-нибудь справлюсь.
Вилем не стал упрашивать. Каждый сам решает свою судьбу.
***
До «Бутыльерки» добрались без происшествий. У входа, да и вообще вокруг здания, как всегда толпились нелюди, поэтому Чех завёл Вилема в пустую тупиковую улочку неподалёку и велел ждать здесь, пока он сам сходит и всё разузнает.
Вилем согласился и остался стоять в темноте, наблюдая издалека за происходящим. У входа в рюмочную веселилось несколько нелюдей с бутылками пива и что-то живо обсуждали. Чуть в стороне от них кто-то блевал на стену здания. Ещё двое сидели на скамейке неподалёку и курили. И все они были простые мужчины и женщины, изуродованные, но всё ещё человечные где-то внутри — по крайней мере, Вилем хотел в это верить.
Вдруг послышались звуки приближающихся голосов. Группа из семи нелюдей подходила к переулку, но, скорее всего, они просто шли мимо. Вилем спешно отвернулся и закашлялся, делая вид, что болен, в расчёте на то, что его захотят обойти стороной.
— Эй, брат, тебе помочь? — услышал он сзади голос одного из компашки нелюдей.
Вилем не оборачиваясь махнул ему рукой, мол, идите, всё в порядке.
Но нелюдей это не отогнало, напротив. Вопрошающий подошёл и положил руку Вилему на плечо.
— Ты заболел или просто перепил?
Он развернул Вилема лицом к себе и тут же отпрянул, будто увидел чудовище.
— Вот те раз, — сказал он. — Что забыл здесь, нормальный?
— Я по делам, — ответил Вилем.
Эти ребята не казались агрессивными, как Лев со своими прихвостнями. Ни у одного из них не было чешуи, только перекрученные в поясницах тела — Кара за воровство. Брать у Вилема было нечего, так что и бояться не стоило.
— Маску сними, — сказал нелюдь. — Мы тут не заразные. У нас лицо прятать не принято, понимаешь?
Вилем кивнул, снял маску и убрал её в карман.
— Эй, а я тебя знаю, — сказал другой из компашки. — Ты тот праведник, чья плоть исцеляет нелюдей.
— Да, это я.
Вилем окинул их взглядом. Семеро. Очень много, но что поделать. Стоило подумать о том, чтобы захватить с собой медикаменты, когда выходил из дома, но он собирался в спешке.
— Эй, народ, — крикнул один из нелюдей, обернувшись к толпе у входа в бар и для верности громко пронзительно свистнув. — Идите сюда! Тут Вилем-праведник!
Уродцы, до того поглощённые своими делами и заботами, разом отложили всё и бросились к переулку.
Вилема будто окатили ледяной водой. Он задрожал и затрясся, представляя, как вся эта огромная толпа (сколько их, пятнадцать? двадцать?) накинется на него, станет отрывать куски помясистее и с аппетитом есть, даже не прожаривая, а просто как стая оголтелых зомби жрать его заживо, пока он будет орать от ужасающей боли. Вилем отступил на пару шагов назад, но нелюди продолжали теснить, отрезая ему все пути к отступлению.
— Святоша!
— Вылечишь, а? По-братски.
— Спаси! Спаси!
— Пожалуйста, нам так больно, помоги нам.
Нелюди смыкались вокруг, подходили всё ближе, и Вилем не мог никуда отступить. Они тянули к нему свои руки: сожжённые Карой, гниющие, перекрученные, неестественно длинные. Хор их голосов слился для Вилема в один мульти-голос, который пробирал до костей, как крики миллионов звучащих в унисон мучеников в аду.
Чья-то тяжёлая рука упала ему на плечо, тогда он в страхе отпрянул в сторону и стукнулся в грудь другого нелюдя, который не оттолкнул его, а точно так же, словно лучшему другу, положил руки на плечи.
— Я был хирургом, — сказал он. — Случайно ошибся, и мой пациент умер. Разве это такое сильное преступление, чтобы так меня за него наказывать?
— Кара слепа, — тихо ответил Вилем и отошёл на шаг назад.
— А я своё три года на нарах отмотал, — послышался из толпы чей-то голос. — Где справедливость?
— Кара слепа, — повторил праведник. — Грех есть грех.
Послышалось шуршание, с которым нелюди доставали из-за пояса ножи. Их лезвия тянулись к Вилему, как когти огромных хищников.
— Стойте. — Голос праведника дрожал, говорить громко не получалось. — Плоть должна быть отдана добровольно.
Эти слова не остановили смертельный натиск. Вскоре свободный пятачок, на котором Вилем ещё мог передвигаться стал совсем мал, и каждую секунду можно было ждать, когда первый из ножей войдёт под рёбра.
— Если убьёте меня, то потеряете свой единственный шанс.
Его неуверенный лепет вряд ли мог кого-то остановить. Вилем покрепче сжал палку, приготовившись защищаться от ножей, хотя и шансов спастись было мало. Любая попытка сопротивления лишь сильнее их раззадорит, а на агрессию они ответят ещё большей агрессией. Да и кости у них хрупкие, кожа мягкая, того и гляди, можно ненароком кого-то убить.
— Спаси нас.
— Тебе чё, западло?
— Нам больно, есть у тебя сострадание?
Их лица расплывались перед глазами, между телами пропал малейший просвет, через который можно было бы выскочить и убежать.
— Какого хрена?! — раздался где-то позади голос отца.
В толпе начались волнения. Вилем увидел какую-то суету со стороны выхода из переулка и вскоре отец прошёл к нему, грубо распихав остальных нелюдей. Он встал против толпы, спиной загородив сына от голодной и злой массы.
— Вы чё тут удумали, паскуды? — Чех злобно сплюнул и достал нож. — Кто праведника тронет, на тот свет уродом отправится. Поняли, падлы?
— Его просто так резать не стали бы, а тебя запросто, — сказал кто-то из нелюдей и бросился на Чеха.
Ножи свистнули в воздухе, брызнула кровь — Вилем даже не сразу понял чья. Слишком поздно он спохватился, прежде чем броситься на отца и заключить его вместе с руками в кольцо объятий.
— Хватит, не надо!
Бросившийся нелюдь лежал на мокром асфальте, страшно хрипел, держась за распоротое горло. Кровь стекала у него изо рта, просачивалась сквозь пальцы, окрашивала ворот рубашки в багровый. Вид умирающего собрата разбудил в нелюдях что-то древнее и хищное, теперь их агрессия была уже не показной, глаза горели подлинной жаждой насилия. Чех тоже это заметил, а потому схватил поудобнее нож и приготовился до последнего драться за свою жизнь.
Вилем мог бы сейчас сбежать. Нелюди потеряли к нему интерес, месть и кровь выжгли в них жажду исцеления. Но это значило оставить отца на растерзание обезумевшей толпы — выбор, за который он бы себя никогда не простил. Но и позволить Чеху убивать дальше он тоже не мог.
Проблему разрешила Кара. Она настигла Чеха внезапно, как хищник, стремительно прыгнувший на жертву из укрытия. Болезненный крик вспорхнул над гневными рыками нелюдей, готовых к резне. Ближайший из толпы прыгнул вперёд, намереваясь одним махом добить Чеха, но путь ему преградил Вилем. Праведник с помощью своей палки отпихнул неудавшегося убийцу назад.
— Вы его не тронете.
Теперь голос Вилема не дрожал. Он говорил уверенно и грозно, будто мог в одиночку положить всех присутствующих.
— Хотите добраться до него? — продолжил он. — Придётся убить меня. И тогда плакало ваше спасение. Я обещаю каждому из вас, что помогу, когда придёт время. Я знаю, что вам больно, что вы страдаете, но помните, что наказаны вы за собственные грехи. Я спасу вас, но не всех сразу. Ждите. И я приду.
Других Вилем защищал куда лучше, чем себя. Нелюди недовольно убрали ножи, кто-то цыкнул, а один из них схватил Вилема за ворот и сказал, дыхнув зловонием изо рта: «Смотри сдержи обещание, святоша». Толпа начала редеть и расходиться. Вилем облегчённо выдохнул.
Крики Чеха позади умолкли. Теперь он просто лежал на земле, пока мелкие капельки дождя падали ему на лицо, делая ещё хуже. Хотелось закрыться от них, спрятаться, но любое движение отдавалось острой обжигающей болью. Вилем заметил, что чешуйки уже начали вылупляться и на шее Чеха. Ещё немного, и тот станет похож на гигантскую ящерицу, потеряв все остатки человечности.
Да, у грехов тоже был свой лимит. Если Кара не останавливала грешника, то в какой-то момент она деформировала его тело окончательно, забирая в придачу и разум, уподобляя его диким животным. И из такого состояния вернуть их обратно не могла даже пожертвованная добровольно плоть Вилема.
Но что бы было, если бы отец не влез? Эта толпа могла и убить Вилема, растерзать его на части и не получить ничего, кроме новой порции Кары. Выходит, что он спас не только сына, но и прочих, ценой жизни одного случайного бедолаги и собственной человечности. Стоило оно того? Вилем придерживался строгой жизненной философии: всё, что происходит в мире, должно происходить именно так. Если бы он погиб, значит вселенная решила, что нелюдям больше не нужно спасение. Но он не погиб. Был ли его отец оружием в руках вселенной или шёл против её воли?
Теперь Вилем смотрел на Чеха не осуждающе, а с сочувствием. Дав ему немного отдохнуть, он протянул руку, помог подняться, и они продолжили свой путь во мраке.
***
Чех вынюхал у кого-то в рюмочной о бандитах, притащивших с собой малёхонькую девчулю из нормальных. Засели они в какой-то заброшке неподалёку, бывшем офисном здании. Отец с сыном направились туда сразу же, как немного пришли в себя после заварушки недалеко от «Бутыльерки».
Здание охранялось, но не особо тщательно. Всего три нелюдя-бандита стояли на стрёме, пока остальные, видимо, куда-то отлучились. Вилем поначалу, как и всегда, собирался пройти, предложив им взамен кусочек своей плоти, но Чех пошёл по собственному, привычному уже пути и просто по-тихому убил всех троих, подкравшись к ним сзади и перерезав горло. Теперь чешуйки вылупились уже на оплавленном лице, делая его ещё уродливее.
— Как только всё закончится, я настаиваю, чтобы ты съел кусочек, — сказал Вилем. — Иначе совсем скоро пути назад не будет. Ты убил слишком многих.
— И даже после этого ты предлагаешь мне спасение?
— Пока есть возможность.
Пробравшись через лабиринты офисов на пятом этаже, они нашли в одном из кабинетов связанную Лену.
Двенадцатилетняя девочка в испачкавшейся пижаме лежала на порванном замызганном матрасе с какими-то коричневыми разводами. Ей связали руки за спиной и привязали за ногу к трубе. Увидев Вилема, она сразу расплакалась. Не от страха, просто теперь наконец-то в её судьбе появилась определённость, впереди заблестела надежда, словно свет маяка в роковую ночную бурю. Вилем одолжил у отца нож, разрезал верёвки, и племянница сразу же бросилась ему на шею, после чего несколько секунд просто рыдала, давая вытечь всему пережитому ужасу.
— Нельзя задерживаться, — поторопил Чех. — Остальные могут явиться в любую минуту.
Вилем взял Лену за руку, они покинули кабинет, но пройти дальше не смогли — на пути из темноты выросли фигуры пятерых нелюдей. С собой они волокли ещё кого-то связанного, какую-то женщину, которая мычала сквозь повязку, брыкалась, но держали её крепко. Сразу было и не разобрать, но как только нелюди подошли ближе, Вилем с ужасом узнал свою сестру Софью.
Предводитель нелюдей вышел вперёд. Вилем узнал и его — это был Лев.
— Ну здрасьте, — издевательски поприветствовал он. — Чё, скучали, паскуды?
Вилем не мог оторвать взгляда от плачущей сестры, но при этом аккуратно отодвинул Лену за спину.
— Что происходит? — спросил он. — Зачем вы похитили Софью?
— О, ты не переживай так, — ответил Лев. — Мы её отпустим, как только этот, — он указал ножом на Чеха, — выплатит нам всё, что обещал, и добавит сверху за то, что порешал моих человечков.
Вилем перевёл взгляд на отца.
— О чём он?
Чех ничего не ответил, лишь как-то особенно громко сглотнул и сурово исподлобья смотрел на Льва.
— Хочешь знать, зачем мы похитили девчонку? — Лев усмехнулся, вся ситуация явно доставляла ему удовольствие. — Чех нас и попросил. Сказал, что знает способ, как нам исцелиться, и всё расскажет, а сам, как крыса, удумал нас завалить.
Внутри Вилема что-то оборвалось и навеки кануло в бездну души.
— Зачем? — спросил он у отца.
— Только так и мог тебя повидать. — Голос Чеха срывался. — Десять лет ни ответа, ни привета. Ты — единственный родной человек, который остался у меня в мире.
— Ты мог просто позвонить.
— Не мог.
— Похитить ребёнка! — грозно вскричал Вилем. — Ребёнка, отец! Это, по-твоему, правильный вариант?! Ты думал, что так мы станем ближе?!
— Да плевать мне на Игоревых отродий! — зло огрызнулся Чех. — И на его шлюху, мамку твою, плевать! Я знал, что ты племяшку не бросишь! Потому и пошёл на это! Я предложил им спасение, но не собирался тебя продавать. С самого начала хотел их грохнуть, да дело с концом, но ты помешал. А теперь Лев пронюхал, кто ты, и вот что получилось.
— Ну ты и паскуда, — Лев ухмыльнулся. — Я получу то, что хочу. Или и девчонка, и её мамаша умрут.
Вилем посмотрел на отца со смесью сочувствия и глубокой невыразимой печали.
— Я правда хотел спасти тебя. Но, видимо, уже поздно.
Чех не сразу сообразил о чём говорит сын. Понял лишь тогда, когда глаза начало потихоньку жечь. Ну конечно, Кара за предательство; у Данте страшнейшее из преступлений. Теперь, когда оно открылось, нет пути назад и нет возможности для искупления, оно стало свершившимся фактом. Чех даже не успел испугаться, как простое жжение превратилось в невыносимую боль. Его глаза буквально выгорали. Они чернели и скукоживались, тлели и обращались в пепел, причиняя носителю невообразимую боль. Чех закрыл глазницы ладонями и истошно орал. Чувство, как если бы глаза вырезали раскалённым добела ножом. По щекам текла кровь, и все молча наблюдали за страданиями отца Вилема. Когда всё закончилось, Чех убрал руки от лица. В глазницах у него горели два вечных огонька, которые никогда больше не дадут ему покоя.
— Убейте меня, — взмолился он. — Прошу.
Лев заливисто расхохотался.
— Да хрен тебе. Будем ещё грех на душу брать ради суки, вроде тебя.
Он пнул хнычущего Чеха ногой и потерял к нему всякий интерес, повернувшись к Вилему.
— Ну чё, праведник, похоже, платить тебе. Угостишь собой? Думаю, этого будет достаточно. Твоя плоть в обмен на жизни сестры и племянницы.
Вилем кивнул. Для него это был лёгкий обмен. Он задрал рукав, обнажив предплечье.
— Режь. Много не нужно, хватит маленького кусочка.
Лев уверенно схватил его за руку и быстрым ловким движением оттяпал кусочек недалеко от локтя. Вилем икнул от боли, но более не проронил ни звука, крепко сжав зубы. Свежая рана моментально наполнилась кровью, которая теперь стекала по руке тонкими струйками. Лев победно поднял над головой отрезанный кусочек Вилема.
— Лапоть, давай, ты первый, — сказал он одному из своих прихвостней.
— А чё я? — отозвался тот.
— Потому что я так сказал, мля. На тебе опробуем, и если поможет, тогда все съедим.
Лев протянул Лаптю кусочек плоти Вилема. Тот насадил его на нож, достал зажигалку, слегка поджарил и только после этого аккуратно и боязливо откусил совсем чуть-чуть. Остальные нелюди смотрели на него, затаив дыхание.
Ничего не происходило.
— Ну и? — не выдержал Лев. — Чувствуешь что-нибудь?
Лапоть поднял глаза, и все заметили, как изменился его взгляд.
— Это всё неправильно, — произнёс он дрожащим голосом. — Лев, надо их отпустить. Что мы творим? Это ж девочка маленькая, Лев. У меня словно глаза открылись. Мы столько зла совершили, а ради чего? Мы же уродами из-за этого и стали. И поделом. Нет, не хочу так больше жить. Лев, давай их отпустим, а? Так будет правильно.
— Ты чего лопочешь? Какого хрена?
Нелюди явно недоумевали, но Вилем прекрасно знал, что происходит. Да, это правда, его плоть исцеляла нелюдей. Только это было не физическое исцеление, а духовное. Нелюдь, попробовавший плоть Вилема, больше не хотел совершать преступления. Грехи становились для него так же омерзительны, как и для самого праведника. Он вставал на путь исправления, и пусть оставался уродом до конца жизни, но всеми силами старался искупить прошлые поступки.
Но Лев не мог этого понять и принять.
— Пожалуйста, отпусти их, — продолжал увещевать Лапоть и даже встал на колени. — Молю тебя, давайте все просто уйдём.
Лев смотрел на бывшую шестёрку с презрением. Он толкнул стоящего на коленях Лаптя ногой в плечо, и тот повалился на спину, а потом двинул ему пяткой в челюсть так, что вылетело несколько зубов и исцелившийся нелюдь потерял сознание.
— Значит гонево это всё, — прохрипел Лев. — Нихрена ты не исцеляешь.
— Это духовное исцеление, — уверенно возразил Вилем. — Дух первичнее плоти, Лев. Послушайся своего друга и отпусти нас.
— Заткнись. Что ты вообще знаешь? Ты не человек, а сраный святоша, весь такой правильный, аж зубы сводит. Тебе никогда не понять нас.
— Не опускайся ниже, чем ты уже пал.
— Ниже? Я тебе покажу, кто ниже.
Он кивнул трём оставшимся прихвостням, и те тут же схватили Вилема, ударили его по ногам и повалили на пол. Двое прижали его коленями, не давая подняться. Третий ударом ноги выбил палку у него из рук и схватил визжащую Лену.
После этого Лев взял Софью за волосы, подтащил к старому одинокому столу, который стоял неподалёку, и нагнул её, положив животом на него.
— Я тебе покажу, сука, кто тут ниже. Я своё поимею.
С этими словами он стянул с Софьи штаны, разорвал трусики, потом расстегнул свой ремень и ширинку. Вилем зажмурился, но это не помогло — до ушей всё равно долетали отчаянные, полные боли, крики сестры. Стол стучал от каждого толчка, а Лев радостно улюлюкал.
— Хорошо! Дырка, что надо!
Из груди Вилема вырвался отчаянный стон. В один миг он осознал свою одинокую беспомощность перед лицом гигантского и могущественного зла. Не всегда можно договориться, не всегда можно избежать конфликта. Зло, которое чувствует своё полное превосходство, не получится направить в другую сторону.
— А когда закончу с мамкой, оприходую и дочурку, — в пылу экстаза сказал Лев, продолжая усиленно насиловать Софью.
— Э-э, Лев, а может не надо? — как-то неуверенно промямлил один из державших Вилема нелюдей. — Она же девочка мелкая совсем. Кара за такое…
— Заткнись нахрен! — оборвал его Лев. — Срал я на Кару! Она мне в кайф.
Спустя буквально несколько секунд после этого раздались новые звуки: какой-то шорох, хлюп и треск. Вилем набрался смелости, открыл глаза и увидел, что Лев, насилующий его сестру, всё больше покрывается шерстью. Менялось и его лицо — челюсти вместе с носом выдвигались чуть вперёд, образуя некое подобие звериной пасти. Лев закричал, то ли от боли, то ли от наслаждения, и Вилем увидел, как его зубы растут и превращаются в клыки. Менялись и пальцы — становились толще и короче, а на их концах вырастали острые когти.
— Твою мать! — вскричал кто-то из нелюдей.
Вскоре последние остатки человеческого сознания покинули взгляд Льва. Со страшным звериным рыком он со всей дури ударил Софью по спине новообретёнными когтями. Та вскрикнула от боли, но крик этот продлился недолго — следующий удар полоснул по горлу. Софья захрипела, кровь её залила стол, она упала и больше уже не вставала.
Лев завыл. Вилем почувствовал, как державшие его нелюди убрали колени, а затем увидел, как они бросились в разные стороны. Но Лев в пару прыжков настиг их и ударами мощных лап разорвал им глотки, после чего отгрыз от каждого по добротному куску мяса.
Вилем не стал ждать. Он быстро вскочил, взял свою палку, метнулся к Лене, чьё лицо уже давно опухло от слёз, схватил её за руку и побежал прочь. Льву уже ничем не помочь, от него можно лишь сбежать. Но тот не собирался так просто отпускать добычу и рванул следом. Он преследовал убегающего праведника с племянницей как настоящий хищник.
Хуже всего было то, что Вилем не знал всех ходов в этом здании, а потому бежал вслепую — туда, куда ведёт путь. Он старался как можно больше петлять в надежде, что Лев упустит их из виду, потеряет, но, похоже, он приобрёл ещё и звериный нюх, а потому оторваться от него не получалось.
Поворот, ещё поворот, вот комната, которая некогда была небольшим кабинетом. Вилем забежал туда, не думая, и слишком поздно понял, что это тупик. Другого выхода из кабинета не было.
Он рванулся было обратно, но Лев уже встал в проходе. Он хрипел, а из его пасти капала слюна. Вилем завёл Лену себе за спину и стал медленно отходить к углу, подняв палку, приготовившись защищаться.
Лев прыгнул вперёд, атакуя мощной лапой. Удар пришёлся по палке Вилема, разломав её надвое. Сам праведник отшатнулся, отошёл назад и сбил с ног Лену. Девочка повалилась на пол, но тут же вскочила и зажалась в самом углу. Вилем обернулся на неё.
Бедная, запуганная. В один роковой день она осиротела и сейчас, скорее всего, станет едой для озверевшего нелюдя. Вилем мог пожертвовать собой, попытаться задержать Льва, отвлечь его, дать ей возможность убежать. Но выберется ли она сама из района нелюдей? Да и сможет ли убежать от Льва? Если тот убьёт Вилема, то скорее всего, убьёт и Лену.
Или есть другой вариант. Бросить её и спасаться самому. Тело Вилема слишком ценно — ведь это единственная возможность для нелюдей на спасение души. Бедные, отринутые обществом, уродцы продолжали грешить, потому что всё равно не видели для себя иного выхода. Это порочный круг, из которого нельзя просто так вырваться. Нужно совершить истинный духовный подвиг, а способна ли на это слабая душа грешника? Вот поэтому для них Вилем был реальной надеждой на спасение.
Вилем посмотрел на Лену, затем на Льва. Похоже, выбора нет. Будь он один, то смог бы как-нибудь убежать или, в крайнем случае, не сопротивлялся бы пред ликом смерти. Но Лена не заслужила такого конца.
Когда Лев атаковал во второй раз, Вилем был готов. Он взял обломок своей палки и сломанным острым концом ударил навстречу. Дерево не без труда воткнулось в плоть. Лев завыл и тут же отступил прочь, но далеко уйти не смог. Он метался по кабинету, как обезумевший, страдая от боли, стремительно теряя кровь. Вскоре силы полностью покинули его, он свалился, сделал несколько последних вдохов, закрыл глаза и окончательно издох.
— Ты согрешил, Вилем, — тут же услышал он знакомый шёпот. — Ты убил человека, пусть и поражённого Карой. За это ты лишаешься своего дара и будешь наказан в соответствии с установленным Законом.
Но неожиданно даже для себя самого вместо ужаса и разочарования Вилем испытал облегчение.
Он взял Лену за руку и повёл её прочь из этого проклятого места, обратно к людям, туда, где у неё было настоящее, полное любви, радостей и печалей, счастья и горя, но такое живое и всё-таки светлое будущее.
Когда они вышли за границу района нелюдей, Вилем отпустил её руку. Теперь она в безопасности, тут её никто не тронет, но ему самому ходу дальше нет. Он сел перед ней на колени, утёр медленно текущие по щекам девочки слёзы.
— Ну что ты, не плачь, со мной всё будет в порядке, — сказал он и вымученно улыбнулся, поскольку боль уже потихоньку сковывала тело. — Ты знаешь, где найти полицейских? Хорошо. Иди к ним, расскажи, что произошло. О тебе позаботятся. Тебя впереди ждут тяжёлые испытания, но ты должна пройти чрез них и остаться человеком. Я верю в тебя.
Лена обняла его, тихо шепнула на ухо «прощай» и ушла одна, а Вилем стоял и смотрел ей вслед, когда Кара, наконец, настигла его. Жуткая боль пробрала всё тело, чешуйки продирались сквозь кожу, дёсны разрывало увеличивающимися зубами. Муки души отразились на теле.
Но несмотря на все страдания и на лишение праведности, невзирая на мрачное теперь будущее, на потерю человеческого облика и крах привычной жизни, Вилем, изнывая от боли, смотрел вслед уходящей девочке и как никогда острее чувствовал себя человеком.
#рассказ #ужасы #хоррор #монстры #каннибализм #боди-хоррор
