РАССКАЗЫВАЕТ МИХАИЛ ГОВТВА, СОДЕРЖАЛСЯ В ЦУГЕРБЕРГЕ В 1983–1985 годах
Первый раз я увидел афганцев, когда тутовник собирали недалеко от дамбы на реке Логар. С населением вообще не общались, батальон же у нас довольно-таки закрытый, с трех сторон – минное поле. Только издали на дорогу из Кабула в Гардез смотрели. Я не так долго отслужил, чтобы общаться с кем-то.
Мы в Афганистан из Самарканда вылетали, а в это время над Кабулом штормовой ветер был, один рейс ушел, а мы остались переночевать в Самарканде. Я даже умудрился в самоволку сходить, кино посмотреть. На следующий день улетели. В Кабуле прохладно показалось, потому что до этого в Термезе в учебке очень жарко было. Ну а потом с пересыльного пункта на вертолете в Гардез. Там денька три ждали, естественно, на подножном корме. Хорошо, дембель Алик – водитель постоянно с нами был. Он нас устроил в палатке с деревянными полами. Сухой паек быстро закончился, но мы при разгрузочных работах умудрились от мороженой туши ногу отрезать. Алик казах был из Алма-Аты, он сам нам плов и сготовил. Когда поели, он сидел, смотрел на нас и говорил, показывая пальцем, кто добрый, кто злой, кто хитрый. Меня он добрым назвал. Может он курнул уже, конечно. Я тогда еще не знал, что это такое. Потом собралась колонна и поехали дальше. Недели две после прибытия нас никто не трогал, пока дембеля, которых мы заменяли, не улетели. Я уж подумал, что в Афгане никакой дедовщины нет. Но потом начались мучительные будни. Отжимания, издевательства, избиения. Морально тяжело было. И у меня случился конфликт со старослужащим. Я уже просто не вытерпел, кусок глины схватил и в висок ему ударил. Он на меня повалился, а я прыг за стену и все. Вот так Мишенька и оказался на воле. Думал, ну вернусь назад, и что? У нас уже был похожий случай. Молодой набил морду старослужащему, а вечером пришли его товарищи и долго били парня, очень сильно били. Офицеры периодически пытались как-то наводить порядок, но толку мало было. Вот перемахнул я стену, убежал в «зеленку», посидел у арыка и подумал. Решил, что возвращаться назад нельзя, надо идти в штаб бригады и проситься в другое место. А там уж будь что будет. Ну и пошел… Часа через два вдруг из развалин трое бородатых выскочили. Я же без оружия был. Если бы с оружием, может и сразу бы убили. А так повели куда то. Привели в кишлак, закрыли, а как стемнело, заставили переодеться, на голову чалму намотали, шлепанцы какие-то дали. Но тельняшку я оставил, я ее даже в Швейцарию привез в пакете. Повели меня в сторону Пакистана. Группа была 4-5 человек. На привалах сами лепешки ели и мне давали, не обижали. Они меня учили нужду справлять сидя, как у них принято. Я понял, что они своих боялись, что отобьют меня. Несколько раз сказали мне, что я из Нуристана. У меня же глаза зеленые¸ а в Нуристане такие встречаются. Вот так меня до пакистанской границы и довели, а там перепродали. Забрали меня другие люди, посадили в пикап и повезли.
Там уже посты пакистанские были. Ночью в Пешавар приехали, а на следующий день и дальше повезли. Как потом я понял, в сторону Исламабада. Остановились в доме за высокими каменными стенами. Я там был 2-3 дня, сначала даже в отдельной комнате. Однажды был какой-то праздник и один охранник уехал на велосипеде, а потом и второй ушел, предупредив живущего там деда, чтобы присматривал за мной. В комнате, где я сидел, окошечко было маленькое. Вот я в это окошечко вылез во двор, кроссовки, стоявшие там, обул, по дереву взобрался на стену и спрыгнул в кукурузное поле. Еще не стемнело, и я пошел вдоль дороги в сторону Пешавара. Я не знал, куда идти, поэтому решил идти в ту сторону, откуда привезли. Вдруг увидел: вроде как мой охранник на велосипеде едет, меня разыскивает. Я сполз с дороги на окраину, камень схватил, подумал, что или мне его убивать, или меня убьют. Но он не заметил меня, мимо проехал. Тут я ломанулся подальше от дороги и до темноты к ней не возвращался. Когда стемнело, все-таки вышел и стал наблюдать. Увидел машину с включенными аварийными огнями и стоящих рядом двоих мужчин в очках. Я к ним подошел и на ломаном английском сказал, что я русский солдат и хочу добраться до Консульства. Они спросили, есть ли у меня паспорт и виза. Услышав отрицательный ответ, посадили меня в машину и где-то на окраине Пешавара сдали в полицию. Поместили в камеру, а там людей битком. Всю ночь кого-то привозили, увозили, кому-то еду приносили. И только уже утром, часов в 10 надели наручники и повели.
Начальник сидел такой важный, усатый и пузатый. Привели вроде как переводчика, но, как оказалось, он одно слово «здравствуйте» знал. Выгнали его, а меня – опять в каталажку. Уже после обеда снова пришли полицейские, надели на меня наручники с железной цепью и повели как медведя водят. В итоге на моторикше привезли меня в тюрьму. В подвале камера площадью 5-6 квадратных метров, одна стена – это решетка с дверью, одеяло драное, насекомые ползают в этом одеяле и по тебе тоже. Вот это и стало моим жилищем на три месяца. Чай, половинку лепешки принесут и все, ты остаешься один на полдня. Мусульман-заключенных хотя бы на молитву иногда выводили. Поначалу еще немножко в камеру солнце попадало, а потом осенью уже не было его. Но в тюрьме меня не били. Дня через три сидения в этой камере меня вытащили наверх. Офицер через переводчика спрашивал, кто я и откуда. Я сказал, что строитель из Кабула по имени Михаил. Судя по всему, я им не очень интересен был, ничего особо и не интересовало их. Где-то через месяц меня повезли в лагерь афганских беженцев на окраине Пешавара. Это огромный палаточный город, там внутри – что-то типа небольшой крепости, а вокруг люди живут, маленькие дети, коровы, козы… Я понял, что меня на опознание возили, но никто на меня внимания не обратил. Потом еще в одно место возили с таким же результатом. Я в тюрьме боялся стать как еще один пленный из соседней камеры. Это был наш солдат, которого охрана называла Абдул Манаф. У него волосы длинные и лицо белое было, видно, солнца давно не видел. Я пытался с ним разговаривать, общаться, а он через решетку руки вытянет в проход и как будто книгу мне показывает, листает страницы и говорит, что вот здесь заяц, а на последней странице – это он, сын Солнца. Когда его выводили, он шел по коридору и как будто с кем-то здоровался, обнимал кого-то. Я пытался с ним говорить, играть в его игру, худо-бедно хоть какое-то общение по-русски. Но стал опасаться, что скоро стану таким же. Когда мной уже Красный Крест занимался, мне дали бритвенный прибор, чтобы я себя в порядок привел. Абдула Манафа тоже наверх вытащили, он ни за что подстригаться не хотел, его пакистанцы насильно обрили. У него волосы вроде какой-то защиты были. Песни Пугачёвой помогали мне, я их постоянно мурлыкал. Потом я нашел гвоздь, маленький, ржавенький гвоздик, и тут уже творчество мое пошло. На стене я выцарапал мужчину в позе лотоса, вместо головы у него просто череп, и маленькие чертики с хвостами и рожками надевают на него корону. А в короне крест. Не знаю, откуда были такие фантазии. Полицейские приходили смотреть и спрашивали, что это такое. Я им говорил, что такие чертики у нас у всех что-то типа ангелов. Они удивлялись, наивные очень. Они меня Наимом звали, потому что я по-английски пытался с ними говорить и спрашивал «What is you name?» А на другой стене у меня вертолет был нарисован, десантники с колена из гранатомета стреляют. Никто меня не наказывал за это.
Привезли однажды политического заключенного. У него срок 7 лет был, и лет 5 он уже отсидел. Худой очень, в настоящих кандалах. Он на английском разговаривал и смог мне объяснить, чтобы я на обратной стороне сигаретной пачки иголкой нацарапал информацию о себе. Кажется, он из богатой семьи был и ему предстояло свидание с родственниками. Я сделал то, что он сказал, и ему, видимо, удалось передать записку, которая дошла до Красного Креста. Иначе я так бы там, наверное, и сидел. У Абдула Манафа иногда бывали прояснения, и я ему о Швейцарии говорил. А он в ответ сказал, что никакая это не Швейцария, а просто увезут в Америку и насиловать будут. Он, кстати, как-то сказал, что в охране аэродрома служил. Первый раз швейцарцы приехали вдвоем, но без переводчика, привезли мне блок сигарет «Кент». Я всех угощал, чувствовал себя барином в рваной одежде. Мне еще дали брошюрку на русском языке о Международном комитете Красного Креста. Потом уже приехали с переводчиком, спросили меня, согласен ли я ехать в Швейцарию, и после моего положительного ответа дали возможность сбрить бороду, постричься. Сфотографировали на документы. Долгих бесед не было. Мне привезли одежду, дали возможность помыться в душе и еще раз побриться. Из Пешавара полетели в Карачи, а потом уже был рейс в Цюрих. По плану должна была быть посадка в Греции, и подумывал я там сбежать. Я помнил из наших газет, что там сильная коммунистическая партия и хорошие отношения с Советским Союзом. Но посадки не было. Прилетели, и когда в аэропорту шли по стеклянному коридору, я увидел там человека в ковбойской шляпе и с чучелом крокодила. Все, подумал, точно в Америку привезли, попал из огня да в полымя.
Но потом приехал посол, поговорили с ним совсем недолго. Он сказал, что я могу не говорить настоящую фамилию. Но переводчице из Красного Креста я поверил и сообщил ей данные о себе. За родителей переживал очень сильно, за то, что боль такую им принес. Наконец приехали в город Цуг, а потом и на саму горку поднялись, в дисбат. И первого из наших я встретил там Хасана Агаджанова. Он поздоровался и сказал, что ему к лошади надо. Лори ее звали, он на ней молоко возил. Позже я уже на тракторе это делал. Солдаты всегда сопровождали. Когда все на обед пришли, мы познакомились, поговорили немного. Не очень-то все говорливые были. Я уже позже узнал, что раньше даже без охраны содержали, но наши хулиганили много, мопеды воровали, катались на них, а потом бросали. Поэтому и усилили режим, охрана появилась и колючая проволока. Работать заставили, но наши ленились, специально провоцировали охрану. Сначала во время работы перерывы были и все ходили в барак, где можно было чаю попить, но потом сказали, что паузы будут прямо на рабочем месте. Я как то с Юрой Поварницыным в паре работал. Он предложил все-таки пойти на перерыв в барак. Подошли к сетке с железной калиткой, а офицер не открывает. Тогда Юра обозвал его фашистом и плюнул прямо в лицо. Тот достал платок, вытер лицо и очки и спокойно так говорит: «Юрий, в карцер». Я тоже там побывал. Однажды я убежал, спрятался в лесу и до темноты досидел. Дороги перекрыли, искали, а я в ельнике густом. Замерз сильно, вернулся назад, прополз под колючей проволокой и в окно залез, посидел немного и пошел сдаваться. И вот это первый мой карцер был. Я не один раз убегал. И в карцере не раз был. Уже перед самым финалом 15 суток получил. Я с солдатом-охранником поругался, а он, конечно, офицеру доложил. И меня вечером не пустили на пробежку, хотя нам это обычно разрешалось. Тогда я взял деньги, надел спортивный костюм и убежал. Только уже надолго. Выбрался, велосипед у церкви прихватил и на нем уехал. Ночь провел в микроавтобусе на стоянке, а потом решил Женеву посетить, никогда там не был. Думал, там наш переводчик Маркус учится в университете, приеду к нему в гости, хотя адреса у меня не было. Ехал на велосипеде сначала, потом дорожные рабочие меня подвезли на автомобиле. Когда ехали в сторону Люцерна, увидел у какой-то фабрики много мопедов, ну и позаимствовал один из них. На этой технике доехал до Берна, по центру покатался. Я к этому времени уже полтора года отсидел, уже только втроем остались, и я чтото вразнос пошел. До Женевы уже немного осталось. Я на мопеде на автобан вылез, а у меня номер на нем кантона Цуг, с которым можно максимум в соседний кантон съездить. Да и вообще нельзя на такой технике выезжать на скоростную трассу. А у меня еще и глушитель отлетел, я его проволокой кое-как привязал. Мне все проезжающие показывали, что я сумасшедший.
В итоге все-таки меня полицейские тормознули и сразу жестко стали обращаться. Они со мной по-французски, а я им в ответ по-немецки кричал, что они фашисты. У нас в качестве документа была специальная карточка на трех языках, ее забрали, а меня – в одиночку. Утром двое здоровенных полицейских в штатском прицепили меня наручниками к себе, довезли до вокзала, посадили в специальное купе для заключенных, пристегнули наручники и отправили в город Цуг. Здесь уже меня постригли, отпечатки пальцев сняли в первый раз в жизни. Приехала охрана из лагеря, которая не спала дня 3-4, меня искала. Жестко они со мной обращались, волоком тащили головой по лестнице. Ну и 15 суток в карцере… Из Посольства приезжали обеспокоенные тем, что я могу отказаться возвращаться. Они говорили, что даже в Советской армии не положено столько держать в карцере. Нет, в карцере на самом деле неплохо, туда разрешали книжки брать, первые 2-3 дня я просто спал, там на полу матрас армейский. Еду тебе приносят, читаешь книги. Библиотека там неплохая была, эмигранты помогали и наше Посольство. И по-моему, четыре франка в день все равно начисляли. Конечно, еще и от охраны зависит. Были такие, что даже не выводили на прогулку, а в другой смене попались такие спортивные парни. На час гулять выведут, мы с ними на спор отжимания делали, я с ними на пробежку выходил на круг 4 километра. Они мне и сигареты давали, хотя не положено было. Там рядом и местные солдаты были в дисциплинарном батальоне. Они, конечно, отдельно жили, не за колючей проволокой, их даже на ночь не закрывали, они же не убегали. Был среди них один лет 40, наверное, с шикарными усами. Я его спросил, за что он попал в дисбат. Он рассказал, что в конце зимы у них традиционный праздник, карнавал. Он взял и покрасил в белый цвет свои армейские ботинки, шлем и автомат, а ему тут срок пришел на службу явиться. У них там каждый должен в год 2 или 3 недели отслужить. Вот в таком виде он и явился и загремел в дисбат. Да он честно признался, что не любит армию. Там пацифистов много. Швейцарцы-штрафники тоже работали на ферме, в поле. Зимой работы мало было. Доски пилили, колышки для изгороди делали, на которых проводку монтировали для электропастуха. Я не собирался им помогать капитализм строить, но работал, чему-то учился. Даже поросят кастрировал. Да много чему научился, с телятами, например, обращаться. Я любил с ними возиться, молоко им давать. Сено заготавливать нравилось. Костя Клец со столяром часто работал, придумывал что-то. Ну а если нет работы, там швейцарские армейские лыжи были, можно было взять и покататься. Трасса была рядом оборудованная, на нее выходил с двумя-тремя солдатами из охраны. И переводчик Маркус иногда присоединялся. Я себе на второй год купил недорогие пластиковые лыжи, которые там и остались.
Журналисты иногда приезжали, крутились рядом, пытались нас сфотографировать, но солдаты их гоняли. Как-то раз мы дренаж делали, копали канавы и укладывали пластмассовые трубы, а с проезжавшей машины нас снимали. Римас успел отвернуться, а я нет. Был потом снимок в немецком или швейцарском журнале. По Женевской конвенции о военнопленных мы должны были оставаться в Швейцарии до конца военных действий. Но никто из нас там точно бы не остался столько времени, все бы убежали. Все-таки на нервах все были. Даже до драк с солдатами доходило. Постепенно притерлись. Они же видели, что мы как обожженные немножко, и старались наладить отношения: кто-то сигарету предлагал, кто-то – за пиво заплатить. Многое ребятам пришлось пережить. Юра Поварницын и Валера Диденко в плену в яме долго сидели. У Валерки, кстати, оттуда кожное заболевание. В Швейцарии его лечили два года, никакие врачи не помогли, на спине и по телу пятна коричневые. Возвратился я в Москву. Меня родители встретили и два офицера. В багаже кассеты были с записями групп «Назарет», «Кисс». Таможенники все забрали. Меня в воинскую часть отвезли рядом с Москвой, переодели в парадную солдатскую форму с красными погонами, и сразу же в Ташкент полетели. Там встретили и в воинскую часть в Чирчик отвезли. Отсюда и в Афган отправляли, и здесь же гробы цинковые видел. Двое старослужащих за мной присматривали. Мы вместе и в самоволку сходили. Со мной беседовали майор, фамилию которого не помню, и капитан Одинцов. Они периодически приезжали, расспрашивали меня, просили описать тот или иной момент. Их, кстати, больше переводчики интересовали, которые с нами в Швейцарии работали, а не то, как мы в плен попали. Одинцов как-то сказал, что они и так все знают. Разговоры с ним были разные. Он меня спрашивал, что я думаю о жизни в Союзе с учетом полученного опыта. Я однажды не выдержал и сказал, что в Швейцарии увидел настоящее уважение к труду, а мы только хвастаемся этим, хотя на самом деле это вранье. Капитан спокойно отреагировал и посоветовал на эту тему не сильно распространяться. Я однажды зашел в кафе при части, и меня офицер начал было отчитывать за нарушение формы одежды, стал интересоваться, кто я такой? Я ему посоветовал спросить у капитана Одинцова, он сразу отстал. Да и в очереди тихо стало. Перед Новым годом мне вручили дубликат военного билета с отметкой об увольнении в запас. И все…
Поехал я домой. Я очень долго отходил от всего этого. Мне лес помог. Я на велосипеде в лес уезжал. Сигареты, костерок, чайник с собой брал. Специально в глушь забирался, в незнакомые места. Я к лесу привычен был. Мы же не в самом Тихвине жили, а за городом. С третьего класса начали во вторую смену учиться, возвращался поздно, и мне 2 километра нужно было по лесной дороге идти. Поначалу страшновато было, иногда идешь и слезу пустишь. Первое время старшая сестра Ольга встречала, а потом привык. Когда вернулся, я со своим другом и одноклассником Серёгой хотел встретиться. Мы с ним вместе призывались, в Термезе вместе были. С его родителями в автобусе столкнулись, и я спросил, как там Серёжа поживает? А они молчат. У меня сразу комок к горлу, понял я все… Он полтора года отслужил, классным сапером стал, писал, что мины щелкает как орешки… Весной должен был увольняться, а 11 января подорвался, ничего от Серёги не осталось. Простите, мамы, что мы вам доставили столько душевных терзаний. Ну вот выпал нам билет такой, его не выбирают в жизни. Простите, если сможете. Может, было бы лучше для меня, чтобы я где-то свою прыть поубавил, покорился всему. Но тогда я, наверное, не был бы самим собой. Мы молодые были, в Термезе спрашивали, кто не хочет ехать в Афган. Можно же было отказаться. Но мы же все одного призыва. Тихвинские. Я как ребятам после этого в глаза смотрел бы? Да и любопытно было. У меня судьба вот так сложилась, Серёга не вернулся. Иной раз мне кажется, как будто мои друзья ушли и сказали мне: «Живи, Бумбарашка!» Как будто они за тебя ушли, и жить сейчас, и работать приходится так, чтобы перед ними не было стыдно. Они для меня всегда как живые, понимаете, как будто летают надо мной, души их летают, присматривают за мной: «Как там Мишаня поживает?» Есть еще и те, кто попал в плен и не вернулся. Государство забыло их, но люди их любят и ждут. Ребята, мы никогда вас не забудем, есть возможность, возвращайтесь домой. Вы нужны здесь. Трудно мне говорить. Мне-то повезло, я в рубашке родился. Я бы сейчас в каждый афганский кишлак отвез хотя бы пшеницы. Вы же видели, помните, как они бедно живут. В каждый кишлак, который пострадал, вези и отдавай, что можешь отдавай. И покаяться давно пора бы за то, что было. С возрастом человек меняется, и я – другой. Бедно они живут, но они по-своему свободны, душа-то у них свободна, может быть, с техникой человек что-то и теряет, с приобретением техники теряет, может быть, душу.
(глава книги Лаврентьева А.В. "Афган, без вести пропавшие")