В начале войны Главное политуправление Красной армии не проявляло инициативы в вопросе организации специальной агитационно-пропагандистской и воспитательной работы с бойцами северокавказских, национальностей. В первый год войны фронты и округа, где призывались и куда поступали для прохождения службы основные контингенты северокавказских национальностей (Закавказский, Крымский, Кавказский фронты, Северо-Кавказский военный округ), не получили ни одного руководящего документа, регулировавшего воспитательно-идеологическую работу с ними.
Пропагандистская институционализации образа воина-горца и активное вовлечение этого образа в пропагандистскую и воспитательную работу относятся к началу битвы за Кавказ летом 1942 г., и значительная роль в этом принадлежит прессе. Немалое значение здесь имели яркие художественные портреты, созданные писателями и журналистами Ильей Эренбургом, Георгием Леонидзе, Петром Павленко, Виталием Закруткиным, широко растиражированные региональной и фронтовой прессой. Расчет строился на противопоставлении красивому и гордому горцу отвратительного карикатурного немца-оккупанта — «безмозглого колбасника» с «квадратной головой». В данном случае был использован прием гитлеровской пропаганды, отказывавшей противнику в звании полноценного человеческого существа.
Начало эскалации милитаристских и национально-патриотических настроений горцев в прессе и устной пропаганде было положено обнародованием обращения старейшин Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушетии к народам Северного Кавказа по поводу зверств оккупантов в кабардинском селении Кызбурун-I (ныне — Атажукино), а затем митингами народов Закавказья 7 августа 1942 г., Северного Кавказа 13 августа 1942 г. и горской молодежи 26 августа 1942 г. Официально митинги были названы проявлением всенародного порыва, но на деле они были инициированы начальником Управления пропаганды и агитации ЦК Г.Ф. Александровым, отмечавшим 30 июля 1942 г. в записке секретарям ЦК ВКП(б) А.А. Андрееву, Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову (последний являлся начальником Главного политическое управление Советской армии и Военно-морского флота), что «митинги должны быть проведены под знаком мобилизации народов Закавказья и Северного Кавказа на усиление борьбы против немецко-фашистских захватчиков» [Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 59].
Также в записке указывалось на необходимость «организовать выступления красноармейцев, колхозников, рабочих, интеллигенции следующих национальностей: грузин, армян, азербайджанцев, осетин (из Южной Осетии), дагестанцев, чеченцев, ингушей, кабардинцев, черкесов, балкарцев, карачаевцев, осетин (Северная Осетия)». Организация митингов северокавказских народов была поручена Северо-Осетинскому обкому партии [РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 106. Л. 59].
Важно отметить такую деталь. Мотив беспощадной мести врагу, адекватной степени его злодеяний, стал одним из главных приводных ремней советской антифашистской пропаганды, воспитания ненависти и беспощадности к врагу. И противник давал для этого массу веских причин. Что касается народов Северного Кавказа, то здесь идея мести подпитывалась фактическим материалом несколько сложнее: территория горских автономий была оккупирована врагом на короткий период и лишь частично. Поэтому событий, способных до глубины души тронуть национальные чувства горца и вызвать в нем стремление к мести и самопожертвованию, было не так уж много. Как показано выше, трагедия в селе Кызбурун-I, в котором «немецко-румынские звери» убили 52 мирных жителя [1, 17 сентября 1942 г.], была использована пропагандистскими органами по максимуму.
В дальнейшем страдательный образ приобрел город Малгобек, в окрестностях которого в течение месяца осенью 1942 г. велись ожесточенные бои. Оставляя город, оккупанты взорвали объекты нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей промышленности. Фотографии разрушений Малгобека публиковались едва ли не в каждом номере органа Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) «Грозненский рабочий», а восстановление города стало своего рода «национальной идеей» для чеченцев и ингушей.
Интересны попытки совместить идею мести немецко-фашистским захватчикам с кровной местью — пережитком обычного права, с которым многие годы советская (а до этого — царская) власть вела ожесточенную и небезуспешную борьбу. С точки зрения массовой пропаганды объявление противнику не простой мести, а кровной выглядело, несомненно, эффектно и колоритно. На митингах и в газетах этот сугубо частно-семейный институт обычного права быстро разросся и обрел наднациональный масштаб. «Немец нигде не найдет приюта, — заявляла газета «Грозненский рабочий». — Убежав от мести черкеса, он наткнется на кинжал чеченца, его сразит пуля ингуша — на Кавказе нет народа, который не считал бы Гитлера своим кровником. Кровник — это человек, проливший кровь.
Если врагу отказывалось в человеческих качествах, и он подлежал беспощадному уничтожению, то полной противоположностью ему был пропагандистский образ горца-воина. Он включал в себя как общий набор положительных человеческих качеств: смелость, решительность, верность, — так и специфический пласт, обычно приписываемый горцу: гордость, неподкупность, свободолюбие. Использовались такие традиционные элементы горской ментальности, как долг воина перед родителями, трепетное отношение к женщинам в противовес насилию над ними немцев и т. д. Все штампы о вольнолюбивых джигитах и горской удали были аккумулированы в передовице «Правды», «Северный Кавказ», вышедшей 2 сентября 1942 г., и растиражированы в дальнейшем всеми местными газетами.
Особенно широкое распространение получила своеобразная секуляризованная мусульманская пропаганда. Тема газавата (священной войны) за советскую Родину получила официальную поддержку, стала общеупотребительной и неоднократно озвучивалась как мусульманским духовенством, так и советско-партийными функционерами и прессой. По замечанию историка А. А. Нуруллаева, «советский режим разрешал <...> популяризировать идею о войне против гитлеровской Германии как войне за мусульманскую веру». В мае 1942 г. на съезде Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири муфтий Габдрахман Расулаев объявил германскому фашизму священную войну – джихад. С этой целью богословы подготовили документ, который соответствовал нормам исламского правоведения – фикха.
Комплекс мер по агитации и работе с населением Кавказа позволил советскому руководству воспрепятствовать немецко-фашистской пропаганде.