Конец 18 и начало 19 века стали не только периодом заговоров и политических потрясений, но еще и периодом расцвета всевозможных сект и тайных обществ. Интерес к ним среди аристократов был большой. Кого-то привлекала возможность прикоснуться к непознанному, кого-то желание не отставать от других и просто дань моде. Историю одного такого оскандалившегося тайного общества описал в мемуарах со слов пожилого товарища С. П. Жихарев.
«Алферьев рассказывал также много кой-чего о масонах и мартинистах того времени. «На них, — говорил он, — много лгали и взводили такие небылицы, какие им и в голову не приходили. Напротив, они были люди очень смирные. Их смешивали с иллюминатами-алхимиками, которых секта была действительно вредна, потому что состояла из явных обманщиков. Эти плуты под предлогом обогащения других наживались сами, разоряя в конец своих адептов. Иллюминаты-алхимики употребляли многие непозволительные способы для достижения своих целей: они прибегали к разным одуряющим курениям и напиткам и заклинаниям духов, для того чтоб успешнее действовать на слабоумие вверившихся их руководству; но, что всего хуже и опаснее было: они умели привлекать к себе молодых людей обольщением разврата, а стариков возбуждением страстей и средствами к тайному их удовлетворению… Главою этих гнусных и, к счастью, немногочисленных в Москве людей был француз П е р р е н, мужчина лет сорока, видный собою, ловкий, вкрадчивый, мастер говорить и выдававший себя каким-то баярдом, великодушным, щедрым, сострадательным и готовым на всякое доброе дело; но это был лицемер первого разряда, развративший не одно доброе семейство и погубивший многих молодых людей из лучших фамилий… Этот молодец квартировал на Мясницкой в доме Левашова, но только для виду, а настоящее его логовище было за Москвою-рекою, в Кожевниках, в доме Мартынова или Мартьянова, куда собирались к нему адепты обоего пола. Однако ж Перренне более двух или трех лет мог продолжать свои операции и — благодаря ревнивому характеру одного богатого мужа, следившего за своею женою — мошенничества его были, наконец, открыты: лицемера изобличили, уличили и спровадили за границу со всеми его соумышленниками и помощниками. Странное дело! нашлись люди, которые об этих подлецах сожалели и даже хлопотали, чтоб оставить их в Москве».
Начался скандал с того, что некий богач Глебов случайно или не случайно нашел себе нового друга. Глебов был бездетным вдовцом, человеком не компанейским, постоянных занятий не имел и потому умирал от скуки. Озорник Перрен через знакомого князя легко вошел к Глебову в доверие и развеивал его скуку всевозможными развлечениями и забавами, а затем надоумил жениться. Невесту нашел он же. «Мсье Перрен, как помочь горю?». — «Мсье Глебов, вы должны женйться на девушке молодой, прекрасной собою, образованной и, главное, на сироте, чтоб не навязывать родных жены вашей себе на шею». В итоге Глебов сделал предложение «мамзель Рабо, 19-летней сироте, уроженке марсельской и крестнице мадам Пике». Та была согласна, но с одним условием: венчание должно быть тайным, потому что она не хотела, чтобы знакомые знали о ее переходе из католицизма в православие. Глебов согласился, и обвенчались они в небольшой провинциальной церкви. Тут надо сделать оговорку. В дореволюционной России заключение брака было сложной процедурой. За три недели до свадьбы в церкви делали публичное «оглашение», когда пастве сообщали о грядущем событии. Оглашение происходило три воскресенья подряд. Это делалось для того, чтобы все, кто знал о возможных препятствиях к браку, мог о них сообщить. Параллельно проходил «брачный сыск», когда церковнослужители пытались установить наличие таковых. Естественно, вдали от родных мест установить подозрительные связи было куда сложнее, а невесту там никто и не знал. Другой просьбой было назначить дворецким некого Курбе, потому что девушке хотелось иметь рядом соотечественника.
Брак был заключен быстро, и молодожены вернулись в Москву. Но почему-то вопреки традициям они не спешили принимать гостей и сообщать подробности свадьбы. Поползли самые разные слухи. Одни говорили, что, вероятно, Глебов женился на уродине, другие – что он ужасный ревнивец и не хочет никому показывать красавицу-жену. А уже не молодой молодожен стал хандрить, и знаки внимания со стороны очаровательной супруги его совершенно не радовали. Причина была веской.
Буквально через несколько дней после свадьбы Глебов нашел письмо. Оно было на французском языке, который тот знал плохо. Но все же скромных познаний хватило, чтобы понять, что речь о неких наставлениях и плане действий для Марьи Петровны, как стала именоваться мадмуазель после замужества. В итоге Глебов супругу свою допросил, и под давлением улик она созналась, что никакая она не крестница уважаемой мадам, да и вся остальная честная компания не те, за кого себя выдают. Группа авантюристов прибыла из Франции, где уже успела попасть в сомнительные истории, а в России их никто не знал, и можно было начать «трудовую деятельность» с чистого листа. Занимались они преимущественно мошенничествами, были шулерами. Как выяснилось позже, французские прохиндеи основали также тайное общество, куда разными способами вовлекали богачей. Кого-то увлекали мистикой и лженаукой, кого-то – сомнительными похождениями и непристойными развлечениями. Соотечественницу, судя по всему, любовницу, Перрен решил выгодно выдать замуж. Для этого он знакомил ее с состоятельными мужчинами в надежде, что кто-то из них заинтересуется данной мадмуазелью. О вкусах и интересах каждого он снабжал ее соответствующими сведениями. В качестве аргументов он заявил девушке, что средства его истощились, и если не найдется выгодное дельце, он бросит ее и уедет в Лондон или Мадрид. Для выяснения всех подробностей Глебов пригласил легендарного обер-полицмейстера Москвы Архарова и его помощника Шварца.
Из показаний Марьи Петровны следовало: «Из них открылось, что Дюкро, один из известных парижских искателей приключений, не поладив с парижскою полициею, отправился под фамилиею Перрена, физика, химика и механика в Вену, в которой хотел основать свою резиденцию и общество алхимиков; однако ж, не встретив в расчетливых немцах ни того радушия, ни того любопытства и легковерия и особенно той щедрости, какие для успехов его операций были необходимы, он бросился в Петербург и прожил там около года, втираясь в высший круг общества и составляя себе нужные знакомства; как вдруг после одного свидания с каким-то богатым человеком, он тотчас решился ехать в Москву, приняв к себе в услужение фокусника Мезера, слесаря Курбе, кондитера Гофмана, бывшую надзирательницу в одном пансионе мадам Пике и швею Шевато. По прибытии в Москву нанял он для себя квартиру на Мясницкой, в доме Левашова, а для своей колонии в отдаленной части города, в доме Мартьянова, в котором водворил мадам Пике полною хозяйкою, выдав ее за вдову одного французского полковника, оставившего ей по смерти хорошее состояние, и за крестную мать сироты Рабо; прочие же французы и немец, в надежде будущих благ, исполняли должности — первый домашнего друга, а последние разных служителей, разумеется, только при гостях; но без посторонних людей они были такими же господами, как и сама хозяйка… Мадам Пике играла роль хозяйки дома, но эта роль изменялась смотря по обществу, которое у них собиралось: то представлялась она, так же как и Ше-вато, очень серьезною, добродетельною и набожною женщиною, то, напротив, старалась казаться легкомысленною, без всяких правил и понятия о благонравии — словом, как низко она сама ни упала, но стыдится объяснить все то, на что эти женщины решались и на что способны решиться. Что касается до связей и знакомств Перрена с такими же, как и он, искателями приключений, то ей известно, что он имеет их много и находится с ними в беспрестанной переписке, но что к мадам Пике они не являются и если видятся с Перреном, то в его квартире или в каком-нибудь другом месте. В заключение своего объяснения Марья Петровна, поименовав все те лица, которые ездили к мадам Пике, призналась, что если она со времени замужества никого принимать не хотела, так это из опасения встретить кого-нибудь из прежних своих знакомцев, бывших свидетелями ее непроизвольного кокетства».
В тот же вечер по адресам прошли обыски, и чего только не нашли. И переписку со многими богачами, на карманы которых имелись виды, и множество крапленых карт, и аппараты для различных фокусов и иллюзий, и инструменты для взлома замков, и склянки с самыми разными средствами, и материалы по алхимии. Всю шайку выслали за границу. Что касается Марьи Петровны, тут возникла коллизия. Получить развод было крайне сложно. Для этого могло быть официально всего несколько причин: супруги оказались близкими родственниками, между ними никогда не было сексуальных отношений, один из них признан сумасшедшим или безвестно отсутствует много лет (и это еще требовалось доказать). Сомнительное прошлое жены поводом для развода не являлось, и никаких преступных действий женщина формально совершить не успела. В итоге Глебов отправил жену с глаз долой в одну из своих дальних деревень. Без Перрена и прежних «товарищей» он стал тосковать еще сильнее. В итоге через год он сменил гнев на милость и жену вернул в Москву. Отношения между супругами наладились, и жили они вполне счастливо. А любопытные друзья, наконец, смогли увидеть помещицу Глебову и пообщаться с ней.
#история #интересное #заговор #18век