Открытия, случившиеся в изобразительном искусстве в начале ХХ века, оказали свое влияние на Художественный театр достаточно поздно. Первое десятилетие жизни МХТ его основным сценографом был Виктор Симов – мастер тонкий, но слишком уж традиционный. Театру Станиславского и Немировича-Данченко остро были нужны новые художники.
То, что художественное оформление спектаклей МХТ консервативно, основатели театра к 1910 году понимали прекрасно. В 1905-м, затеяв экспериментальную студию и пригласив туда Всеволода Мейерхольда, попробовали работать с Сергеем Судейкиным и Николаем Сапуновым – однако Студия на Поварской закрылась, не успев открыться, и эти поиски были признаны Станиславским неудачными. Сотрудничество с Владимиром Егоровым и Николаем Ульяновым тоже не вышло по-настоящему органичным.
Между тем изобразительное искусство в те годы развивалось бурно, и область сценографии претерпевала стремительные изменения. Константин Коровин и Александр Головин уже вовсю работали в императорских театрах Москвы и Петербурга, Александр Бенуа в 1908 году стал художественным руководителем «Русских сезонов» Сергея Дягилева. Посмотрев у Дягилева балет «Петрушка», где Бенуа выступил автором либретто и сценографом, Немирович-Данченко записал: «Прошел балет. И взгрустнулось мне. Отстал я. Отстали мы. По-моему, так: с нервом, смело, с талантом… Хорошо в смысле красок».
Вопрос привлечения новых художников в МХТ был первоочередным. Решили обратиться к кругу «Мира искусства»: эти авторы работали не слишком радикально, интеллигентно, с отменным чувством истории. То, что и требовалось Художественному театру.
Станиславский познакомился с художниками «Мира искусства» в 1907 году во время традиционных гастролей МХТ в Петербурге. Константин Сергеевич побывал в мастерских у Сомова, Бенуа, Добужинского. Последний устроил вечер в честь Станиславского в своей квартире, позвав на него и своих друзей-художников.
А в феврале 1909 года в отдельном кабинете московского ресторана «Эрмитаж» Добужинский встретился со Станиславским, Немировичем-Данченко, основными артистами и пайщиками МХТ. «Станиславский к полной моей неожиданности предложил мне сделать постановку "Месяца в деревне” Тургенева и вместе с тем просил передать Александру Бенуа и другим моим коллегам по Миру Искусства о желании театра соединиться с ними в непосредственной тесной работе», – так вспоминал Мстислав Валерианович об этом дне.
Во время премьеры «Месяца в деревне» 9 декабря 1909 года произошло небывалое. Дело в том, что в МХТ не аплодировали во время действия – таковы были правила, и завсегдатаи Художественного театра прекрасно это знали. Но тут едва раскрылся занавес, как публика взорвалась аплодисментами. По ходу действия это случилось несколько раз, а перед 3-м актом, когда зрители увидели «зеленую гостиную», Добужинскому устроили настоящую овацию. Впервые в МХТ аплодировали художнику!
Оформление «Месяца в деревне» действительно поражало. Неслучайно другой мхатовский сценограф, более позднего времени, Владимир Дмитриев назвал его «поющей декорацией». Это была сюита декораций и костюмов, воспевающая усадебную жизнь, с ее уютом, покоем, породистостью. Сценограф работал здесь в полной гармонии с режиссурой и актерским ансамблем.
После «Месяца в деревне» Добужинский оформил в МХТ «Тургеневский спектакль», состоявший из трех одноактных постановок: «Нахлебника», «Где тонко, там и рвется» и «Провинциалки». Всего за три месяца в 1913 году им было создано оформление к 11-ти эпизодам спектакля «Николай Ставрогин». Выступил он и сценографом постановок «Будет радость» по Мережковскому (1916) и «Село Степанчиково» (1917), работал над «Розой и Крестом» Блока (этот спектакль долго репетировали, но так и не выпустили). Возможно, сотрудничество театра и художника продолжалось бы и дальше, если бы не революция: в 1924 году Добужинский навсегда покинул СССР.
Совсем иным, куда более конфликтным, оказалось общение МХТ с Александром Бенуа, главным идеологом «Мира искусства». И это несмотря на то, что в какой-то момент Александр Николаевич даже стал в МХТ содиректором по художественно-декорационной части! Но роман театра с художником вышел коротким: сказались коренные разногласия во взгляде на искусство. Если Бенуа интересовало в театре воспроизведение стиля эпохи, то мхатовцев, естественно, глубокое вживание в роли. На первом спектакле – «Мольеровском» (1913), где были представлены комедии Мольера «Мнимый больной» и «Брак поневоле», художник и основатели МХТ еще действовали сообща: Бенуа и Станиславский, репетировавший Аргана, с упоением придумывали визуальный образ этого капризного героя, начиная от колпака и заканчивая ночным горшком. А на втором – по «Трактирщице» Гольдони (1914) – уже начались конфликты. Это сказалось хотя бы в том, что Бенуа запретил называть постановку «Трактирщицей», заявив, что это слово «дает аромат капусты и внушает мысли о клопах». Назвали «Хозяйкой гостиницы», но векторы работы оказались разными – психологизм актерской игры все больше вступал в противоречие с эстетскими поисками сценографа и режиссера (так как Бенуа сам ставил этот спектакль).
Окончательный разрыв случился после «Пушкинского спектакля» (1915) по «Маленьким трагедиям», который публика просто не приняла. Станиславский же считал, что провалился с ролью Сальери. «Существует обычай, заставляющий полководца, по плану которого велось сражение, подать в отставку в случае проигрыша битвы. – Это случилось с баталиями Пушкинского спектакля и в Москве, и в Петербурге. Я "ответственный полководец”, и я считаю своим долгом подать в отставку», – так написал Бенуа Станиславскому.
Среди художников «Мира искусства», работавших в МХТ, были и Борис Кустодиев, и Николай Рерих. Рерих в 1912 году оформлял спектакль «Пер Гюнт», который ставил Константин Марджанов при участии Владимира Ивановича Немировича-Данченко и Георгия Бурджалова. Собственно, его работа и оказалась лучшим, что было в этой постановке (не считая музыки Эдварда Грига). Неслучайно на премьере публика вновь аплодировала художнику: монументальные декорации, изображающие суровые скандинавские пейзажи, стилизованные норвежские костюмы по-настоящему впечатляли.
Борис Кустодиев, этот знаток купеческого быта, был приглашен в МХТ в 1914 году делать сценографию и костюмы к «Смерти Пазухина» Салтыкова-Щедрина. Деталей быта, говорят, оказалось даже слишком много, так что уже после премьеры пришлось «доводить» декорации в сцене «Кабинет Фурначева», убирая излишние предметы. Зато костюмы определенно удались. Оформлял Кустодиев и «Осенние скрипки» (1915). Как писал критик и завлит МХАТа Павел Марков, «он тонко показал и поэзию провинциальной жизни, и прелесть осеннего сада, стоявшего на горе, с которой открывался вид на лежащий в ложбине провинциальный городок, и красоту осеннего увядания, когда за просторными окнами барского дома падали осенние листья».
Из перечисленных художников «Мира искусства» Кустодиев – единственный, кто остался в Советской России. В 1925 году во МХАТе Втором он блистательно оформил замятинскую «Блоху» (режиссером был Алексей Дикий), создав на сцене яркий залихватский балаган в духе лубочных картинок.
Фото из фондов Музея МХАТ
Что почитать по теме:
М.В. Добужинский. Воспоминания. М.: Наука, серия «Литературные памятники». 1987.
Г.И. Чугунов. Добужинский. Л.: Художник РСФСР, 1984.
А.Н. Бенуа. Мои воспоминания. М.: Наука, 1990. В 2-х томах.
М.Г. Эткинд. Александр Бенуа. М.: Искусство, 1965.
А.М. Турков. Борис Михайлович Кустодиев. М.: Терра-Книжный клуб, 1998.
К.С. Станиславский. Моя жизнь в искусстве // Собр. сочинений в 9-ти томах. Т.1, М.: Искусство, 1988.
Московский Художественный театр. Сто лет. Энциклопедия в 2-х томах. М.: Московский Художественный театр, 1998.