​​Мобилизация, возможное закрытие границ для мужчин призывного возраста, ограничения на въезд для россиян по туристическим визам в страны

​​Мобилизация, возможное закрытие границ для мужчин призывного возраста, ограничения на въезд для россиян по туристическим визам в страны ЕС, возможно, выездные визы для всех. Читаю про это и чувствую себя в матрице. В книге Оруэлла. В плохом кино.

Папины корни в Польше и Узбекистане. Мамины - на Дону, в Луганске и в Литве. Папины родственники, казалось, всегда жили по всему миру. Я с детства знала, что Федермессеры есть в Кишиневе, в Баку, в Батуми, в Карелии, в Ленинграде, в Австралии, в США. Маминых близких можно отыскать в Вильнюсе, в Донецке, в Волгограде. Кого-то я пару раз видела в детстве, но большинство знала лишь по рассказам родителей.

В детстве увидеть родных с папиной стороны из Австралии или Америки казалось прекрасной далекой мечтой. Я понимала, что по нечастой фамилии Федермессер мы как-нибудь когда-нибудь сможем отыскать друг друга. Потом очень многие действительно нашлись благодаря интернету и соцсетям. В последние 25 лет мне повезло много ездить - и по работе, и просто так, путешествуя, - и я повидала многих. Это было удивительно. Поколениями жили врозь, порой - по разные стороны океана, но мы похожи, у нас одинаковые имена, профессии, вкус в одежде, еде и книгах, одинаково крупные передние зубы…

Родственники по всему миру - это результат войн (гражданской и первой и второй мировой), холокоста, распада СССР, падения Берлинской стены, жизни в свободной стране…

Сегодня я понимаю, что снова могу быть лишена возможности видеть своих брата-сестер-племянников. Не смогу посетить бабушкину могилу в Литве, где еще живёт множество маминых родственников.

Вильнюс, Берлин, Любляна, Амстердам, Тель-Авив, Нью-Йорк, Брюссель, Лондон… я чувствовала себя человеком, которому рады в разных странах.

Обретать возможности всегда лучше, чем терять их. Хочется думать, что это не навсегда.

*

Все непреложней с годами, все чаще и чаще,

я начинаю испытывать странное чувство,

словно я заново эти листаю страницы,

словно однажды уже я читал эту книгу.

Мне начинает все чаще с годами казаться —

и все решительней крепнет во мне убежденье —

этих листов пожелтевших руками касаться

мне, несомненно, однажды уже приходилось.

Я говорю вам — послушайте, о, не печальтесь,

о, не скорбите безмерно о вашей потере —

ибо я помню,

что где-то на пятой странице

вы все равно успокоитесь и обретете.

Я говорю вам — не следует так убиваться,

о, погодите, увидите, все обойдется –

ибо я помню,

что где-то страниц через десять

вы напеваете некий мотивчик веселый.

Я говорю вам — не надо заламывать руки,

хоть вам и кажется небо сегодня с овчину —

ибо я помню,

что где-то на сотой странице

вы улыбаетесь, как ничего не бывало.

Я говорю вам — я в этом могу поручиться,

я говорю вам — ручаюсь моей головою,

ибо, воистину, ведаю все, что случится

следом за тою и следом за этой главою.

Я и себе говорю — ничего, не печалься.

Я и себя утешаю — не плачь, обойдется.

Я и себе повторяю —

ведь все это было,

было, бывало, а вот обошлось, миновало.

Я говорю себе — будут и горше страницы,

будут горчайшие, будут последние строки,

чтобы печалиться, чтобы заламывать руки, —

да ведь и это всего до страницы такой-то.

Ю. Левитанский