С клюшками на саламандру. В 1980‑х душой СКА был нападающий Сергей Цветков

— Сергей, покидая в 1992 году Петербург, думали, что это навсегда? — К тому времени я ведь уже закончил с большим хоккеем. Сцепился с Геннадием Цыганковым, тренировавшим команду, и сам из СКА ушел. #INJECT_1# — Что ж вы с Цыганковым не сошлись, замечательный же был хоккеист… — Игрок — это одно, а тренер — совершенно другое. Он позволял себе недопустимые вещи, особенно по отношению к молодым хоккеистам, с «банки». Да и с другими не больно общался. Ему бы с ружьем одному по лесу ходить. Замкнутый был человек, с командой так же общался. Пословица есть хоккейная: «Парень хороший, но давно не катался». — Но вы-то кататься продолжили? — Поработал какое‑то время тренером с юниорами армейской команды и не думал возвращаться на лед, пока мой бывший партнер по звену Игорь Власов, переехавший в Швецию, не сказал: «Начинай тренироваться, помогу тебе с контрактом». — И вы заинтересовались? — А почему нет, жизнь тогда сложная была. Жил рядом с Шуваловским парком, начал там бегать днями и ночами, приседать на балконе с женой на плечах — большое было желание вернуться. Пришел в СКА обратно, главным тренером стал уже Игорь Щурков. И он дал шанс, сказав: «Если можешь — давай начинай!». За что очень благодарен Игорю Сергеевичу по сей день. — И что, смогли? — Помню, на первой же тренировке у меня кровь носом пошла. Представляете?! Полностью растренирован был, но все‑таки собрался, сыграл в переходном турнире за СКА. А когда в Петербург вернулся Борис Михайлов, он не только оставил меня, но еще и пообещал отправить в другой, хороший, клуб. — Заграница подразумевалась? — Конечно, тогда все хоккеисты мечтали закончить где‑нибудь за рубежом. И когда в Питер приехала шведская команда второй лиги «Нюбру» из одноименного городка на юге страны, заключил с ними контракт. Отыграл за этот клуб пять лет, потом играл у Николая Пучкова в команде из города Ленховда, где сейчас и живу. На лед выходил до 42 лет, сменив в конце концов Пучкова в роли играющего тренера. — А как вам с Пучковым работалось, он ведь тренером, мягко говоря, нестандартным был? — Это вообще страшное дело. Мог запросто среди ночи прийти без предупреждения — ему наплевать было, спишь ты или нет, — со словами: «Давай посидим, у меня кое‑какая идея новая есть». И достает из всех карманов ка­кие‑то листочки с тактическими схемами и прочими записями. Объяснял, кому, куда бежать на льду, что делать. Только о хоккее и думал, вел аскетический образ жизни. Как‑то к Николаю Георгиевичу в гости зашел — на стене музыкальный инструмент типа балалайки, кровать, похожая на раскладушку, стол, на нем чайник. И все! Я просто обалдел! — Догадываюсь, что вы были удивлены… — А он говорит: «Сережа, ничего больше и не нужно, все лишнее». Но поговорить он мастер страшный. Такого налепит, что не знаешь уже, куда деваться. А потом еще получилось, будто я его врагом стал, хотя на самом деле вмешались спонсоры — у них просто не было денег платить и ему, и мне. А Николай Георгиевич подумал, что я ходил его сплавлять к руководству. — Неприятно. — Но вообще уникальный человек, до последних дней находился в прекрасной физической форме. Хотя раньше выкуривал полпачки сигарет за матч, дым из его тренерской шел даже не сверху, а снизу. Человек просто сидел в газовой камере. Сигареты и кофе! Причем какой! Такая желеобразная черная субстанция получалась. А как он летал в самолетах, слышали? — Не приходилось. — Он же страшно боялся летать, поэтому всегда для поднятия духа принимал «на грудь», и в результате частенько его то ли вводили, то ли вносили на борт. «Вы что, обалдели»? — видя такое, спрашивали на пропускном пункте. «А это наш тренер», — отвечали. При этом в обычной жизни Пучков вообще не пил. — Как у СКА было с поездками за границу — редко пускали? — После бронзы заокеанское турне было, каждый год в Финляндию и Швецию ездили. А перед Олимпиадой в Калгари с олимпийской сборной США встречались. Причем в сверхплотном графике — десять игр за 15 дней. Перелетаем из одного города в другой — и сразу новый матч! Причем у них в каждом городе выходила новая пятерка — просматривали игроков для олимпийского турнира. А как‑то у нас клюшки пропали. Мы в один город улетели, а инвентарь отправили в другой. Надо выходить на лед, а не с чем! Моментально откуда‑то прибежали спонсоры и стали предлагать клюшки на выбор. Причем такие, о которых в Союзе можно было только мечтать. А они: пожалуйста, берите! — Тогда выезд за рубеж становился реальной возможностью хоккеисту что‑то заработать. — Да, конечно, все привозили джинсы всякие, магнитофоны. За победу над американцами у нас была премия 60 или 80 долларов, ничья — 40. А мы играли в «Мэдисон-сквер-гарден» в Нью-Йорке — там полный стадион. И билеты по 160 долларов, а у нас премия — по 80! Как‑то мне как лучшему игроку матча вручили часы «Омега» последней модели. Так я в самолете продал их американцу — за 200 долларов. — В клубы НХЛ игроков СКА тогда пытались заманить? — Да, когда играли в Миннесоте, там еще тогда был клуб НХЛ «Миннесота Норд Старз». Подходит менеджер и говорит: «Оставайтесь!». Но мы на него такими глазами посмотрели! Как? Ха-ха-ха! Хотя они специально даже нанимали переводчиков, чтобы вести переговоры. Мол, не хотите ли остаться, хорошо жить, играть? Команда такая‑то! Но даже мысли ни у кого не возникало, честно говорю. — В экзотических в хоккейном плане странах играть не приходилось? — А как же, в Китае в 1985 году товарищеские матчи были — в Харбине и Пекине. Китайцы очень доб­рожелательны к нам были, все по‑русски повторяли: «Китай и Советский Союз — дружба навек!». — С местной кухней ознакомиться успели? Тогда ведь в ленинграде не было китайских ресторанов… — Наш тренер Валерий Шилов все продумал: один день — европейская кухня, один день — китайская. Так что питались через день — местные деликатесы есть было просто невозможно. Так что за 11 дней поездки похудел на 9 кг! И не только я, конечно. Когда приехали домой, первым делом съел полбуханки черного хлеба всухомятку! — Весело! — Не то слово! Еще веселая история в гостинице была. Там был красивый бассейн с гигантской саламандрой на дне. На крокодила была похожа, только без глаз, и около метра длиной. Мы заспорили — живая или из камня сделана. Стали нашего массажиста подначивать: «Вова, ты рукой до нее все‑таки дотронься, пощупай, из чего!». А там глубина, может, метр. Он только рукава засучил и попробовал до нее дотянуться, как кто‑то в воду монетку бросил. Ящерица мгновенно ожила, зубы такие оказались, что полруки бы точно не было. Но все обошлось… — Иначе бы несчастный случай на производстве пришлось фиксировать… — Мы ее клюшками потом еще достать пытались, пока Шилов не выдержал: «Оставьте вы этого крокодила в покое!». — Команда действительно была сильно расстроена, когда после бронзовых медалей 1987 года ее толком не отблагодарили, что стало причиной дальнейшего спада? — Как сейчас помню, нам вручили за бронзу книжки на иностранных языках — английском и французском. По значку «Почетный житель Ленинграда» дали. И 160 руб­лей премии — от спорткомитета. — Никаких машин, квартир… — Нет. Помню, на первом соб­рании в начале следующего сезона кто‑то начал выпрашивать какие‑то блага. А Шилов: «Ничего не знаю, ничего не видел»… Но все равно это же не причина, чтобы ­команда развалилась. После такого результата следовало, конечно, не расслабляться, а еще больше сплотиться. Ведь команда‑то была просто классная… Но в ней, значит, что‑то не так все‑таки было. — Какая ваша версия? — Думаю, закончился заряд, который мы получили, еще до Шилова, работая с Михайловым. Ведь в «бронзовом» сезоне на такой волне летели! Были уверены, что любой матч можем выиграть! Каждое звено готово было выстрелить! — Наверное, еще пару лет в призерах могли быть? — Да, ведь состав почти сохранился. Уехал один Одинцов. И вдруг все полетело в тартарары.