Был дождь, было холодно. Казалось, что уже даже воздух пропитался слезами неба и дышать было можно только этим дождем. Мышкины лапки в летних туфельках совершенно не подходили для этой погоды, а котомочка с вещами и шляпка совершенно намокли и не столько спасали, сколько отягощали её. Совершенно отчаявшись и заблудившись, она вдруг поняла, что стоит посреди крысиного поселения, судя по дымку из норок и паре окошек теплившихся светом. Воспитанная, чуть робкая, такая продрогшая, она кое-как нашла в себе силы постучать в дверь норки на отшибе...
Он жил на отшибе крысиного поселка. Часть зубов он потерял тогда во время нашествия диких котов... и не только зубов... страшнее, что потерял он в тот день своих товарищей. И теперь, покрытый шрамами и шрамчиками, расставшись со своей женой и крысятками, которым было просто опасно рядом с ним находиться он, к сожалению, весьма часто пытался забыться настойкой из забродивших ягод и зерен. Был вечер, и огонь очага освещал ставшую уже неуютной нору и его шерстку с заметной проседью. А кровать с синим одеялом, совершенно солдатским, хранила под собой нехитрые запасы консервов и табака с чаем и кофе. Настойки оставалось совсем немного, дров еще было достаточно и, подкинув еще пару поленьев в очаг, он услышал робкий стук в дверь... Он не знал, что его ожидало этим вечером. А ожидало его чудо, робкой лапкой в кружевной перчатке смущенно постучавшее в дверь.
Стук в дверь, отвлекший стук в дверь, открывший стук в сердце. Открыто нож заточенный наготове в лапе... И он увидел её и услышал тихие слова слова:
- Пустите хотя бы погреться, ночевать то Мышкам негде...
Злые, холодные, нехорошие слова, которыми он кидался вдоль и поперек всем встречным и поперечным встали комом с колючками в горле, как репейник а потом вдруг растаяли. На него смотрели эти замерзшие и замершие зеленые глаза, замершее и замершее сердце. Он сразу же понял все сразу, раскрыв дверь и сердце, почему то совершенно негромко прошептал:
- А можно вашу лапку?
Бесхитростная замершая и замёршаяся она в этой кружевной перчатке протянула ему лапку, и он уже усаживал её ближе к огню, снимал промокшую шляпку и туфельки, заменил быстро грубыми, но теплыми носками из шерсти кота-авантюриста.
И чуть суетливо бегал по норке, нашёл солдатскую свою грубую, но теплую кружку и заваривал ей чай и поил им, подкидывая кусочки сахара, кормил её мясом с кашей и уже, разрывая горловину вещмешка под кроватью, средь формы и всего военного искал нетабельную спрятанную шоколадку с карамелью и арахисом. Она очень смущалась этим огромным теплым носкам, этой грубой шерсти казенного одеяла, сладости сахара и сытости солдатской каши и этому вдруг взорванному сердцу грубого и злого существа, жившего злобой и ненавистью. Удалось лишь чуточку смущенно сказать:
- Я чай без сахара и с финиками люблю.
Он и не знал, что такое финики или что-то там ещё, а уж тем более, что чай с ними можно пить, и поэтому сказал ей:
- Фиников то у Крыс нет, есть шоколадка.
И зачем-то скрутился у её лапок согревая их, а крысиными лапами взял её под колени и острым носом понюхал их... пахло нежностью.
В очаге горели дрова, в её глазах горело его сердце, в его глазах горели её изумрудные редкой породы шелковистой доброты изумруды. Он устроил её уже согревшуюся и наевшуюся в свою кровать и, подтянув её ближе к очагу с огнем, растянулся рядом положив вещмешок под голову.
Так они и начали жить вместе. В сказочной стране Крыс и Мышек, упитанного Крота, Выдр, Бобров и, конечно, Кота-авантюриста и многих других зверушек.
