Через полчаса Елена Марковна вошла в здание вокзала. В новенькой полевой форме, туго затянутая портупея с пистолетом «ТТ» подчеркивают высокую грудь и в меру выпуклые бедра, хромовые сапожки на длинных стройных ногах отбрасывают ослепительные блики. Она просмотрела расписание поездов, строгое лицо посветлело, и прошла в буфет. В буфетном зале табачный дым смешался с запахом жареного лука и вонью прогорклого масла. За столиками едят и пьют гражданские и военные, между ними бродят калеки-попрошайки в надежде выпить на дармовщинку. В зачумленном воздухе стоит не громкий гул вперемежку с пьяными выкриками.
Елена Марковна поморщилась и уже шагнула к буфетной стойке, когда внимание привлекли двое за дальним столиком. В пол-оборота к ней сидит Степа, а рядом, спиной к залу, широкоплечий полковник. Степа прихлебывает пиво из кружки и что-то энергично говорит, полковник изредка кивает и нервно поводит плечами. До чего же знакомые плечи и эти движения, будто китель жмет!
- Клим? Не может быть, он бы сразу домой, - мелькнула суматошная мысль.
Елена Марковна прошла между столиками и приостановилась неподалеку за спиной Степы, сердце яростно заколотилось, требовало подойти и спросить, а врожденная деликатность сдерживала, что бы вот так просто подойти к незнакомому человеку. Теперь полковник стал виден в профиль. Перед ним кружка пива и стакан водки. Грудь блестит от орденов и медалей, ладони в черных перчатках. Елена Марковна подняла глаза и обомлела от жалости...
За четыре года она насмотрелась ужасов. Осенью сорок первого фронт проходил неподалеку от города, раненых везли нескончаемым потоком днем и ночью. При виде первых раненых, окровавленных и грязных, пропахших порохом и потом, Лена едва не упала в обморок. Одно дело трупы в анатомичке, тихие и молчаливые, или чистенькие мирные граждане с их примитивными занозами и аппендицитами, и другое – живые истерзанные тела, мальчишки, вчерашние школьники просят смерти, как избавления. Тихая городская больница наполнилась истошным криком и фронтовой бранью, перед которой тускнеет лагерный мат блатных. Раненые грозятся и умоляют, терпят боль пробитых свинцом и сталью молодых тел, смотрят на хирургов, как на божество. Кто-то умер с укоризной в глазах, так и не дождавшись, а кто-то со счастливой улыбкой, что пришло избавление и блаженный покой.
Лена приказала себе не распускать сопли, быть жесткой, а если потребуется, то и жестокой ради спасения. Теперь вскрывала брюшную полость, будто кролика, вынимала пули и осколки, штопала разорванные кишки, как порванные носки или оторванный рукав рубашки и чистила полость от грязи и крови. Пока на операционном столе меняют раненого, несколько минут отдыхает. И снова отпиливает кости, как плотник деревяшку, чистит и промывает сквозные раны, словно молочную бутылку или составляет сломанные и раздробленные кости. Если не хватало обезболивающих, раненому вливали стакан спирта, привязывали покрепче ремнями и Лена резала по- живому. Израненное тело под пальцами вздрагивает и корчится от боли, молодой и сильный организм противится вторжению острой стали и плачет, кричит истошно: «Нет! Я не хочу, мне больно! Отпусти…!» Тело извивается, корчится в попытке порвать ремни, и обессилено затихает, когда наложен последний шов. Только иногда мелко вздрагивает.
Двенадцать-шестнадцать часов у операционного стола было нормой. Если становилось невмоготу, хирург подстегивал себя камфарой. И снова бой до обморока. Остался вот он, последний стяжек и можно поспать час-два, но мозг отключился, ноги подогнулись, и тело падает, падает в блаженный покой. Операционные сестры, их меняли через шесть-восемь часов, как телохранители подхватывали и тащили чуть не волоком на кушетку, тут же, в операционной. Случалось, что заканчивали не сложную операцию по наложению шва.
…Лицо полковника было жутким. Левая щека впалая, как воронка, в багровых шрамах, от губ до уха вздулся грубый шрам, а поперек него шрамы, будто зашили разорванную щеку шпагатом, да так и оставили, а шпагат оброс мясом уродливыми буграми. Лицо перекосилось в недовольной гримасе, кожа розовая в темных пятнах и такая на вид тонкая, что ткни пальцем, и слезет, как кожура с вареной свеклы, а под ней слизь. Глаз выпуклый, как при базедовой болезни, и красные края век без ресниц, а над ними темно-розовая голая надбровная дуга. Остатки носа смотрят уродливо вывернутыми ноздрями, вместо губ дыра и видны ослепительно белые зубы и красные десна…
- А ведь лицо можно исправить, - в Елене Марковне очнулся профессионал, она, было, шагнула, но ее остановил голос Степы:
- Я тебе вот что скажу, Митяй, хватит тебе по вокзалам да базарам попрошайничать, калекством своим козырять. Руки есть…?
- Какой-то Митяй, а ведь похож, как похож на Клима, как похож! Эта фигура, движения и вообще... - рассеянно подумала Елена Марковна. - Нет, не он.Клим бы не пил пиво, он уже был бы дома... Сейчас куплю что-нибудь сладенькое Катеньке, пока очередь маленькая, а потом подойду, - Елена Марковна повернулась и пошла к стойке буфета, и не услышала, как из-под стола раздался бас:
- Степа, ну что ты, как особист, дай похмелиться фронтовику, ей богу последний раз.
- Митяй, ты вчера то же самое говорил, брысь отсель, - рявкнул Степа под стол и повернулся к полковнику.
- Ты вот, что, Клим, зря ты это. Я тебе второй час толкую: ну и что, что рожу перекосило, эка невидаль по нынешним временам. Ленка за войну и не такое видела, Я тебя, конечно, не сразу признал, но ведь признал? А жена родная тем более....
- Степа, прекрати, сказал, что не пойду, значит так и будет, - с досадой прошелестел Клим, и чуть склонил голову к Митяю.
- Ты где ноги потерял, солдат?
- В Сталинграде, в декабре сорок второго,- раздался бас.
Клим с легким стуком поставил кружку, ладонь в черной перчатке обняла стакан с водкой, и пошла за край стола. Клим непроизвольно наклонился и увидел безногого атлета в замызганной гимнастерке. Он сидит в деревянном ящике с низкими бортами, вместо колес блестящие подшипники. Синюшное от водки лицо атлета составлено словно из крупных блоков, а в мутных, бесцветных глазах вселенская тоска всех пьяниц, и мольба: дай опохмелиться, век рабом буду.
Атлет увидел лицо Клима и побледнел, словно мукой посыпали. Несколько долгих секунд смотрел ошалело, рука непроизвольно сотворила крестное знамение и жест, отгоняющий чертей,
- Черт! Черт! Люди добрые, славяне! Спасайте! - вырвался из глотки тонкий крик, будто верещит раненый заяц, и тележка инвалида с грохотом покатилась по каменному полу.
- Ну вот Степа, сам видишь, если такой орел испугался, что про моих говорить. Да и здесь, ты только глянь, каждая сволочь отворачивается, как шеи не посворачивали, а я чем виноват? – зло сказал Клим, - тем, что приказ выполнил? Мы еще в Сталинграде поняли, что танки не для уличных боев. Мы там немецкие танки жгли, как спичечные коробки, только факел до небес, а они наши. И в Берлине…
- Клим, давай потом поговорим об этом, - поморщился Степа, как от зубной боли,- Лена тебя ждет, понимаешь – Ждет. Каждое утро выходит с опухшими глазами. Наштукатурится так, что пудра сыпется, а все одно видно, что плакала. Тут надо думать, как ее подготовить.
- Не надо никого готовить, даже не помышляй, - устало ответил Клим, - мне бы только взглянуть на них, и сразу уеду. Устроишь?
- Ну конечно, сделаем в лучшем виде, - обрадовался Степа, - там возле дома кусты и скамеечка есть. Помнишь скамеечку?
Клим кивнул.
- Ты через часик подходи, я все устрою.
Они ушли, оставив полупустые кружки и стакан водки. К столу резво подскочил инвалид на костылях и взахлеб осушил стакан. Блаженно прикрыл глаза, челюсти задвигались, словно жуют лакомство. Из состояния блаженства его вывела Елена Марковна.
- Товарищ солдат, тут был полковник с обожженным лицом, куда он ушел?
Инвалид открыл глаза, лицо стало испуганным, кружку с пивом прижал к себе.
- Это мое пиво, я не украл. Товарищ полковник угостили, так и сказали: Пей Горемыка, это фамилия моя такая, заслужил. А сами ушли.
- Не надо мне ваше пиво, - горестно улыбнулась Елена Марковна, - куда он ушел?
- Они пивом меня угостили, а куда пошли, не сказали. Только промеж собой говорили, что через час встретятся в кустах на скамеечке, посмотрят, не знаю, чего посмотрят, а потом товарищ полковник уедут. А куда – не сказали.
- Значит, он будет здесь не раньше, чем через полтора-два часа. Надо зайти к Тихому, попросить помочь, - подумала Елена Марковна, и ругая себя последними словами за нерешительность, пошла к выходу.
В это время Клим сидел на скамейке в привокзальном скверике и грыз яблоко. До встречи почти час, а идти минут десять, и потому решил побыть в тени свежей зелени кленов и кустов акации. Клим смотрел, как люди спешат по делам или отдыхают на лавочках. Бегают шустрые цыганята и что-то клянчат. Напротив Клима остановился босой цыганенок лет десяти, в красной замызганной рубахе и неопределенного цвета драных штанах до колен.
- Дяденька, дай яблочка, вон у тебя в кармане, - звонким голосом потребовал цыганенок.
- А по шее...?
- А ты догони!
- Ты что же, не боишься меня?- Клим показал ладонью на свое лицо.
- А чего бояться? Мой тятька с перепою пострашнее будет.
- Шустрый хлопец. Тебя что, тятька не учил, что еду заработать надо?
- Учил. И попрошайничать, и воровать – тоже работа. Только он сейчас пьяный спит, а мне яблочка хочется.
- У ну брысь!
- А я тебе станцую на пузе.… С купоросом.
- Это как? – опешил Клим.
- Дай яблочко, увидишь.
Клим достал из кармана кителя яблоко и протянул цыганенку. Тот ухватил лакомство и упал на землю. Поелозил на животе, взбрыкивая ногами, перевернулся на спину, в воздухе замелькали грязные конечности, и снова на живот. Вскочил на ноги и отряхнул одежду свободной рукой.
- Концерт окончен, - театрально поклонился цыганенок.
- На пузе ты танцевал, а где же – «с купоросом»?
- Дай еще яблочко, будет с купоросом.
- Вот ушлый народ, - хмыкнул Клим, - везде извернутся. Ты что же малец, так и будешь всю жизнь «на пузе с купоросом»?
- Не-а, я буду кузнецом, как мой тятька Павло. А если опять война, тоже пойду танки ремонтировать. Только ему на войне ноги оторвало, так он сейчас на протезах.
- Кузнец Павло, цыган, - задумался Клим, - был у нас в ремонтной роте. В сорок четвертом ему шальным снарядом ступни оторвало, наверное, он. Попрошусь подручным. Буду кочевать по полям, деревням, городам и весям. Не откажет своему командиру. А там как Бог даст. Во всяком случае в таборе привыкнут и не будут рожи воротить, как эти.… Не все конечно, но все же…
В госпитале, когда сняли повязку с лица, Клим попросил зеркало. Долго рассматривал изуродованное шрамами перекошенное лицо с бледно-розовой кожей и темными пятнами.
- С такой рожей только вурдалаков на кладбище пугать, - засмеялся Клим и вернул зеркальце.
- Да, вид еще тот - осторожно сказал хирург, - с лицом работать и работать, чтобы привести в соответствие. Хотя лицо не есть главное, и, в общем-то, поправимое. Постараюсь отправить вас в Москву, там есть шанс. У вас осколочное ранение в горло, связки порваны, могут быть спазмы с потерей голоса. Это, вероятно, пожизненно. Если бы осколок прошел дальше буквально на толщину газетного листа, вы захлебнулись бы кровью, и никто не узнал бы, где могилка твоя. Главное, что живы и руки-ноги целы. Остальное – мелочи жизни.
- Хороши мелочи, - озлился Клим, - одна рожа чего стоит, руки – сплошные шрамы, ладони как жабьи лапы, смотреть противно…
- Полковник, ну что вы как институтка за внешность беспокоитесь, - с досадой сказал доктор.
… на правой руке только большой и указательный шевелятся, едва ложку держу, остальные пальцы почти не чувствую. Левая ладонь тоже чуть живая.
- Так-так, - оживился доктор, - значит, что-то чувствуете, а поподробнее, что именно?
- Руки мерзнут, даже когда тепло, и пальцы как будто есть, а вроде и нет.
- Прекрасно, чудненько! Ложку вы сразу стали держать?
- Нет, постепенно. Я этими пальцами шевелю постоянно, а остальные… я уже говорил. И на левой руке.
- Спасение утопающих, дело рук самих утопающих, знаете такую истину?
Клим кивнул.
- Силой сгибайте и разгибайте пальцы, помогайте другой рукой.
- Пробовал. Больно до обморока, сил нет.
- Великолепно! Значит пальцы живы и ваша задача их реанимировать. Труднее всего победить себя, и вы будете впереди на лихом коне. Только не переусердствуйте. Потихоньку, полегоньку, ежедневно и регулярно. Да, в начале боль будет хуже, чем адская, это я обещаю, а также гарантирую, что через полгода-год кулаком быка свалите. Но и это не главное: у вас тяжелая контузия, очень тяжелая, нужен абсолютный покой и лечение, иначе я за вашу психику не поручусь. Я в военной медицине с Русско-Японской, так что поверьте: старый ворон зря не каркнет…
Продолжение следует:
- 3 часть (будет опубликовано 30.09)
Автор: Николай Парфёнов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/41252-prosti-menja.html
Содержание:
- 3 часть (будет опубликовано 30.09)
- 4 часть (будет опубликовано 01.10)
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
#война #проза #прощение #прости меня #драма
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь и ставьте лайк.