Отгремела война. Плакали все: кто от счастья, что кончилось злое время, и никто из семьи не погиб, кто смеялся и горевал одновременно: кто-то из семьи выжил, а кто-то – нет. Страшно было смотреть на многодетных вдов черных от горя, на родителей, потерявших своих сыновей – радость и опору в старости. Люди радовались, что не будет злых похоронок, а на улицах истошных криков вдов и осиротевших детей, и стариков.
Ликование первых дней поутихло, а горе продолжало гнуть к земле вдов. Днем остервенело работали, глушили сердечную боль, а ночью стонали от нее. Холодная вдовья постель напоминала о счастливых днях супружества, о сокрушающих ребра объятиях ласковых, надежных рук. Хотелось прижаться к широкой твердой груди, такой сильной и нежной, вдыхать чудесный аромат родного человека. С упоением слушать удары могучего доброго сердца: тук-тук-тук… и радоваться счастью открыто, взахлеб. Вместо этого мокрая от слез подушка и опухшие глаза поутру.
Яркий луч майского солнца кольнул припухшие веки, и Елена Марковна проснулась. Она поднялась с кровати, тонкие изящные пальцы поправили длинные пшеничные локоны, а халатик облек ее голубым шелком. Тело словно создано гениальным скульптором в час великого вдохновения. Старший хирург госпиталя, подполковник медицинской службы, в свои тридцать лет Елена Марковна выглядит дивно молодо. Среди молоденьких санитарок и медсестер госпиталя она, как лебедь среди диких уток. Идет по госпиталю царственной походкой, спина прямая, голова гордо приподнята, достоинство сквозит в каждом движении и жесте, а в серых глазах доброта и желание помочь, спасти от боли, посочувствовать и утешить. Больные только вздыхали на эту красоту и, по признанию многих, быстрее выздоравливали.
От ухажеров, вплоть до генералов, не было отбоя. В ответ, за ухаживания и комплименты, они получали добрую улыбку серых глаз на тонком, чуть скуластом лице. И только однажды некий молодой красавец генерал повел себя несколько вольно, и тут же хлесткая пощечина отрезвил его. В кабинете они были вдвоем, и вроде бы никто не видел. но разве что-нибудь скроешь от пронырливых медсестричек и санитарок, через час о пощечине знал весь госпиталь. Еще утром Лену ласково называли Леночкой, особенно старики за тридцать, а к вечеру – Елена Марковна.
- Если в тылу нас ждут такие женщины, нам сам черт с его чертенятами не страшен, не то что какой-то занюханый Гитлер, - говорили в палатах.
Прибыла новая партия раненых на место вылечившихся и удар в печень оброс подробностями, затем еще и еще. Давно забыли имя генерала, а вот то, что Елена Марковна свернула его в бараний рог и повесила сушится, как мокрую портянку, знали все. Медсестры и санитарки весело докладывали Елене Марковне новые подробности, она только грустно улыбалась и терпеливо ждала редких писем от своего Клима, танкиста.
А год назад, в мае сорок пятого, пришла похоронка. Елена Марковна прочла казенную бумагу и прошептала:
- Не верю. Ты не мог так поступить, не мог. Ведь я люблю тебя, только тебя, - и заплакала горько, навзрыд.
Дочь Катенька, ангельское белокурое создание шести лет, обняла маму:
- Ты зачем плачешь? Ты не плачь, а то и я буду.
- Папу убили.
- А ты не верь, мамочка, нашего папу не могли убить, потому что он неубиваемый. Это чей-то другой папа, совсем не наш.
В ответ мама молча протянула дочери похоронку. Катенька взяла бумажку осторожно, за уголок, словно противную жабу, и внимательно рассмотрела с обеих сторон и даже понюхала. И уверенно вернула.
- Нет, мамочка, это не правильная похоронка. Она пахнет неправильно.
Приходили соседи, жалели, успокаивали, как могли. Последним пришел Степа Культяпый. Так-то он Свиридов, но вернулся с фронта без правой кисти, почему и прозвали. Прозвище жестокое, но в послевоенное время, когда инвалиды наводнили вокзалы и городские рынки, как бы и нет. Он прошел к столу, расшатанный стул слегка качнулся под тщедушным телом. Степа положил руки перед собой и от того узкие плечи под застиранной гимнастеркой стали еще уже. Обычно юркие карие веселые глаза смотрят серьезно и даже строго.
- Ты, Елена, зря мокреть разводишь, жив Клим. Не такой он человек, чтобы, значит, вот так запросто дать себя убить, тем более в последний день войны. Я его знаю, сколько себя помню. Он навроде меня, живучий значит. Когда мне кисть миной оторвало, так я ремешком сам культю перетянул чтобы, значит, кровью не истечь. Рота наша драпанула, кто живой остался, а меня бросили. Я отлежался, сколь потребовалось, встал и пошел. Вышел к партизанам и полгода учил их минному делу. А летом командир, сволочь неоднократная, в тыл меня отправил. Отблагодарил, значит, пес смердячий.
- Степа, ну какие сейчас партизаны, война закончилась.
- А причем тут партизаны? Я ведь тогда контузию получил, и память потерял. Частично. Минное дело помню, а кто я и откуда – хоть убей! Меня так и звали в отряде: Минер. А когда из отряда в Москву, в госпиталь, сплавили, там на мое счастье Сашка Тихий оказался. Да ты его знаешь, он до войны в нашей компании был, а сейчас начальник железнодорожной милиции…
Елена Марковна кивнула.
… и на фронт нас разом забрали. Вот он меня и признал. Стал всякие истории вспоминать и рассказывать, тут я кое-что и вспомнил. Писать Таньке не стал, хотел ей сюрприз, значит, сделать. Захожу домой, в новенькой форме, с орденом Красного Знамени, а Танька полы моет. Увидела меня, как заорет благим матом невесть что, и меня той тряпкой, тряпкой по плечам. Всю красоту и торжественность момента испортила. И тут же на шее повисла. Чего-то орет, как потерпевшая, бормочет и повизгивает, насилу успокоил. Потом уж сказала, что с перепугу: я ей под утро приснился, а к обеду вот он я, во всей красе и гордости. А похоронка на меня, на тот день, уже восемь месяцев, как пришла. И что самое интересное – память вернулась. Вспомнил даже то, чего не знал. Вот ты, как врач, как такой научный факт объяснишь, чтобы, значит, контуженым память возвращать мокрой тряпкой и бабьим визгом со слезами?
Елена Марковна только улыбнулась.
- Спасибо тебе, Степа. А то я совсем что-то… Завтра же начну посылать запросы во все госпитали, какие найду. И вообще… Может быть, выпьешь?
- Довольно странный вопрос для орденоносца и фронтовика: конечно выпью, но только если ты веришь, что Клим жив, - и Степа внимательно посмотрел в глаза Лены.
Она не отвела взгляд:
- Да Степа, конечно. Я тоже выпью. За возвращение.
Больше года Елена Марковна посылала запросы через свой госпиталь во все другие, какие нашла, и всякий раз приходил ответ: …не значится. Вчера, после утреннего обхода, ее вызвал… нет – пригласил в кабинет..., начальник госпиталя Феликс Давидович Гроссман. Статный сорокалетний красавец, полковник Гроссман был предметом воздыхания женской части госпиталя. Черные курчавые волосы и седые виски, тонкое лицо аристократа и врожденные манеры интеллигента разили наповал. Прочих сотрудников он вызывал, а Елену Марковну именно приглашал. Елена Марковна видела это особое внимание, однако упорно держала дистанцию.
Одни относились с пониманием, другие, понятно, что женщины, завидовали и даже тихо ненавидели соперницу. Завидовали и ненавидели не от врожденного характера, а потому что время было такое, когда даже родить, естественное желание каждой женщины, и даже стремление к продолжению рода, было проблемой. Родить от какого-нибудь забулдыги душа противилась, а такие как Феликс Давидович были наперечет. Выйти замуж так и осталось для многих несбыточной мечтой, не было женихов, многих война выбила. Женатые возвращались к своим семьям, а вернувшихся с фронта холостяков, больше привлекали молоденькие невесты, до двадцати. Многие из тех, кому далеко за двадцать, кто вынес на своих хрупких плечах всю тяжесть непосильно работы в тылу, так и остались на обочине.
Елена Марковна присела на краешек стула перед большим столом крытым зеленым сукном и вопросительно взглянула на полковника. Тот протянул распечатанный казенный конверт.
- Вот Елена Марковна, последний ответ. Увы, все то-же… Я сделал все, что мог. Больше писать некуда, во всяком случае, я не знаю куда.
Елена Марковна кивнула, в серых глазах боль и безнадежность.
- Спасибо Феликс Давидович. Я могу идти?
- Нет-нет, тут такое дело… Вчера я был там, - Гросман ткнул холеным пальцем, в потолок, - в общем, меня переводят в Москву. Дают звание генерала и кафедру в Военно-медицинской академии….
- Поздравляю, - улыбнулась Елена Марковна.
- … а на это место, - он отмахнулся и ткнул пальцем в стол, - предложили вас. – Я поддержал вашу кандидатуру.
- Феликс Давидович, ну какой из меня начальник? Тем более хозяйственник. Ведь теперь вы больше хозяйственник, чем врач? На вас лекарства, бинты и простыни, уголь на зиму и вечно пьяные истопники, разбор бабьих склок и прочее. Нет, это не для меня. Я хочу поступить в аспирантуру. Материала за войну собрала достаточно, и особенно по пересадке кожи.
- Вы уверены…? – глаза полковника радостно блеснули.
- Абсолютно! Ведь сколько калек наплодила война, и многих можно и нужно вернуть к полноценной жизни. Работы не на один год, и мне нужны знания.
- Ну, хорошо, тогда так, - Феликс Давидович нервно покрутил в пальцах карандаш, лицо слегка порозовело, - только не знаю, как сказать, чтобы вы поняли правильно. Я ведь тоже искал свою семью, и тоже верил, наделся. Но, увы.… А жизнь продолжается, и надо жить.… Это делается по-другому, как-то по-людски что ли, с цветами, шампанским.… Но обстоятельства…
- Вы хотите сделать мне предложение, - засмеялась Елена Марковна, смех получился нервный, искусственный.
- Да, конечно да! Я хочу, очень хочу, чтобы мы поженились. Я не прошу немедленного ответа, вам не семнадцать лет, чтобы вот так, очертя голову, хотя мы вместе прошли войну. Я все продумал, уверяю вас. Отдельная квартира и солидное жалованье мне обеспечены. А это, согласитесь, всегда важно. Катенька будет устроена в лучшую школу, в том числе и музыкальную, найму лучших репетиторов. У Катеньки прекрасный слух, больные в восторге от ее пения, создам все условия. А там и консерватория не за горами. Ваше поступление в аспирантуру и прочее связанное с ней я обеспечу, хотя с вашим опытом и талантом вы сами поступите без особого труда. У вас будет безграничная возможность заняться наукой, и только наукой, а не быть домохозяйкой, - на одном дыхании, как влюбленный юнец, выпалил Феликс Давидович.
Елена Марковна задумалась, мысли запорхали суматошно, как вспугнутые воробьи: «А если действительно.… Ведь он говорит искренне, это видно, он будет любящим мужем и отцом. А Москва это... Москва! Там Жизнь, Большой театр, перспективы, более культурное окружение. Да и ребенку нужен отец, а Феликс вполне… Я его уважаю, а может быть и полюблю. Хотя.… А что я теряю? Мне всего тридцать, вся жизнь впереди, а Клима не вернуть. Я сделала все…».
- …И стану я генеральша Елена Гроссман? Неплохо звучит, - задумчиво сказала Елена Марковна.
- Вам лучше остаться Арсеньевой, а Катенька выберет фамилию при совершеннолетии, ведь евреев не любят. Хоть мы и живем в стране со стертыми, вроде бы, понятиями о национальности и социальной принадлежности, мы так и остались для многих жидами.
- Ну, зачем так уж… Еврей, это национальность, а жид, скорее, состояние души. Как, скажем, украинец и хохол. А Катенька о вас отзывается с уважением, и даже больше.
- Ну так что…?
- Посоветуюсь с Катенькой. Только мне не понятно...,
- Что именно?
… сначала вы предлагаете мне должность начальника госпиталя, а после этого замужество. Если я соглашусь на должность, о нашем браке не может быть и речи.
- Все просто. Вы все равно узнали бы о разговоре «на верху», и с моей стороны не прилично его скрывать. Вы человек не меркантильный и поедете со мной, только если питаете ко мне чувства. А это залог благополучного брака. Если выберете должность, значит о взаимных чувствах речи нет, и этот разговор надо забыть. Как и не было. Я уеду и буду знать, что сделал для любимой женщины все, пусть и без взаимности.
- «Зануда, такой правильный, аж противно. С другой стороны, он не сопливый юнец, чтобы тащить красивую самку, правдами и неправдами, в постель». - мелькнула досадливая мысль,
Разговор был вчера. Всю ночь Елена Марковна искала оправдание для замужества, а когда находила, злой червячок впивался острыми зубами в сердце: «Жив Клим, жив! Ищи его, ищи!». Под утро навалилась тяжелая дрема и привиделась размытая фигура Клима и голос: «Я люблю тебя и Катеньку, поэтому выходи замуж и будь счастлива, а я умер для вас».
Сейчас Елена Марковна готовила завтрак. Вошла Катенька в белом платьице в красный горошек, и коричневых новеньких сандалиях на босу ногу. Личико светится счастьем, но когда увидела опухшие мамины глаза, личико помрачнело.
- Ты опять плакала, - сказала серьезно Катенька, - ты не плачь, а то мне тебя так жалко.
- Катенька, это же во сне, я ничего не могу поделать, пока не проснусь.
- Все равно не плачь, а то папа сегодня придет с войны, а ты зареванная вся, и он расстроится.
- Что?! Что ты сказала?! Скажи еще раз.
- Ну что ты как маленькая, которые уши не моют. Сегодня папа придет с войны. Он весь такой высокий и большой. На нем новая форма и грудь вся в блестящих орденах, даже кителя не видно. В блестящих черных сапогах, черных перчатках, а на голове фуражка, - восторженно сказала Катенька и добавила грустно: Вот только лицо не вижу.
Мама присела, руки непроизвольно притянули дочь, из глаз хлынули слезы.
- Не придет папа. Никогда не придет. Вчера пришел последний ответ.
- Придет, только ты хоти сильно-сильно, вот так, - Катенька слегка отстранилась и прижала к груди кулачки и зажмурилась на секунду, - а ответ пришел правильный. А который пришел в начале весны, тот не правильный. Я тебе говорила, что он пахнет неправильно. И он сейчас у меня в книжке лежит.
- Надо взять командировку в тот госпиталь, Феликс не откажет. За два-три дня обернусь, - отстраненно произнесла Елена Марковна, - и Катеньку возьму.
- Нет, мамочка, ты одна ехай, а то папа придет, а нас никого. И мы будем ждать тебя. Я буду папу причесывать и ушки чистить, а еще буду стирать ему одежду и гладить, и обед готовить. Вот.
- Как ты выросла, совсем взрослая, - улыбнулась мама, - я сейчас схожу на вокзал и в госпиталь, а когда вернусь, мы все решим.
- А я приберусь и полы вымою, а папа придет и увидит, как мы его ждем.
Продолжение следует:
- 2 часть (будет опубликовано 29.09)
Автор: Николай Парфёнов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/41252-prosti-menja.html
Содержание:
- 2 часть (будет опубликовано 29.09)
- 3 часть (будет опубликовано 30.09)
- 4 часть (будет опубликовано 01.10)
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
#война #проза #прощение #прости меня #драма
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь и ставьте лайк.