Полина замолчала. Задумалась. А потом продолжила.
— Вот именно те слова «нам теперь по пути» стали для меня защитой и опорой на несколько счастливых лет. А потом война… И даже то, что меня и Ахмета невзлюбили все сразу, не пугало. Он крепко держал меня за руку. И вот идём мы по лесу. Ещё никогда моя рука не была в чьей-то.
Рука его тёплая, даже горячая. И такая ласковая…
"Лютый февраль" 55 / 54 / 1
Полина вдруг смахнула слезу.
— Зорька, Зорька! — ласково кричал Ахмет.
Потом замолкал и мы слушали тишину.
Бабу Рушу и корову мы нашли, когда уже стало темнеть.
Ахмет услышал мычание. Я не слышала вообще ничего кроме тишины, которая была теперь повсюду. За четыре часа поиска коровы, старуха ушла больше, чем на 10 километров.
Ахмет сжал мою руку сильнее и повел в сторону мычания. Я просто летела за ним, развевалась, как паутинка на ветру, как фата невесты в ветреный день.
Баба Руша оказалась мертва. Свернулась калачиком и так умерла.
Корова тыкала в неё мордой и мычала жалобно.
Слёзы душили меня. Ахмет велел взять корову и идти с ней в колхоз. А сам пообещал похоронить старуху.
Я привела корову в колхоз уже, кажется, к утру.
По пустынным улицам шла домой. Только-только начинали горланить первые петухи.
Всю дорогу я рыдала.
Когда пришла домой, отец открыл дверь. Как будто не спал и ждал меня.
Его лицо было суровым.
— Сиди дома и не выходи. Что теперь люди скажут? Что дочка председателя ночами шастает с черномазым? Позор!
— Так вы же сами, отец… Меня… Отправили с ним…
— Сам, не сам! Кто об этом знает? Кто подтвердит? Ух, гадина!
Отец поднял вверх руку с кулаком и погрозил сверху.
— Сказано! Сиди дома! Болеешь ты, бредишь. Да никого не пускай.
Отец меня не очень-то и любил. Когда умерла мама, он меня винил в этом. Хотя я была ни при чём.
Мама из города приехала уже полумёртвая. Она ездила за отрезом ткани для платья мне. Там было людно, тканей мало. Маму затоптали в толпе до полусмерти.
Ткань ей вручил кто-то из сердобольных. Каким-то чудом она смогла забраться на повозку, а лошадь сама привезла её домой.
Мама лежала на повозке с полузакрытыми глазами и сжимала в руке красивый отрез белого цвета в мелкий жёлтый горошек.
Мне было 11 лет.
А через три дня её похоронили, и отец сначала отдал меня на воспитание своей сестре, очень доброй тёте Марии. Тётя была больна и тоже вскоре померла. Отец забрал меня к себе.
Очень редко он приходил в себя и просил прощения. В такие дни мне становилось радостно, и я любила его. В остальные дни ненавидела.
Когда Ахмет пришёл к нам домой просить моей руки, отец высмеял его и гнал со двора палкой.
Но Ахмет пришёл опять.
Тогда отец сказал мне:
— Если хочешь — иди! Но ты мне больше не дочь!
И я ушла. Через неделю отец переехал в город, его повысили. Вместо него прислали другого председателя. Тайком Ахмет принял нашу веру, и в старой церквушке нас тайно обвенчали.
А ведь это было под большим запретом! Церковь была заброшена. Но власть как будто закрывала глаза на то, что по воскресеньям там проходила служба. Очень старый батюшка тогда сказал нам:
— Если и будет ваша жизнь тяжела, держитесь друг за друга! Пучине легко захватить одного человека, но тяжело двоих. С Богом, мои дорогие!
Так Ахмет стал Павлом.
Жили мы в доме моих родителей. Хорошо жили. Не жаловались. Новый председатель, видя, как Ахмет обращается с животными, отправил его учиться на ветеринара.
Мой муж стал уважаемым человеком. Но только тогда его уважали, когда он спасал животных. А в другие дни нас обзывали, плевали вслед, кричали, что мы нелюди и нехристи.
Когда я рожала Ванюшу, ко мне даже отказалась идти местная повитуха. А мне было ох как тяжело. И если бы не Ахмет, я бы умерла. Муж говорил, что когда принимал роды, представлял меня козой. И тогда ему было легче не навредить, не погубить.
Его призвали сразу после начала войны. Он написал письмо, что определили его в санитарную роту ветеринаром. Он лечил собак, лошадей, верблюдов.
Лишь два письма пришло от него за три месяца. А потом наступила тишина. Я каждый день заглядывала в глаза почтальонке, как будто там можно было отследить, где мой Ахмет. Но там была пустота и горечь.
И вот только на днях она принесла мне похоронку. Оказывается, мой Павел-Ахмет погиб еще в сентябре 1941 года. Почти два года я молилась о нём, как о живом…
С началом войны колхозное стадо раздали по дворам. Следили за животными строго. Один раз в неделю приезжал проверяющий из города и считал поголовье.
Эта зима оказалась самой суровой. За один только декабрь померли все козы.
Женщин, которые не досмотрели за ними, увозили в город на беседы. Пятеро не вернулись назад. Во время беседы они нелестно отзывались о новой власти.
Остальным выписали штраф. По постановлению они обязаны после окончания войны вернуть в колхоз не одну козу, а две.
Нам досталась тёлка. Внучка той самой Зорьки, которая породнила меня и Ахмета.
За всё время мой отец приезжал только один раз. Ещё до войны. Он постучался, я открыла.
Стоя на пороге произнёс:
— Жива ещё? А я думал уже дом продавать пора. Ну бывай, потом зайду.
Он даже о внуке не интересовался. А может и не знал о нём.
Я не понимала отца тогда, не понимаю и сейчас. Я стала его врагом. Хотя сам в молодости женился на турчанке. Моя мать была турчанкой. Отец привёз её откуда-то издалека. Звали маму Алишат. Крестили Анной…
Павел слушал молча. Полина говорила много, но не монотонно. Каждое слово Павел хватал жадно, как будто в словах его спасительницы была влага, и он ею упивался.
— Вот только на днях мы тёлку отселили обратно в сарай. А так она у нас в сенях жила.
Павел вздрогнул, пронеслось в голове:
«Ванька черномазо-неумытый
Загонял единственную тёлку.
Чтобы не замёрзла животина,
Постелили ей в сенях…»
Это точно был сон. Никак такое не могло быть правдой. Павел стал уверять себя в том, что умер. И теперь его душа ищет новое пристанище, посещая на небесах чужие семьи. Это никак не могло быть правдой. Но было…
Полина была настоящей. Мальчик — настоящим. Война так и гремела за стенами дома.
— Когда закончится война, я хочу уехать отсюда туда, где погиб мой Павел-Ахмет. Я построю на том месте дом и буду жить там. Не нужно мне говорить, что это невозможно. Я верю, что у меня получится.
Полина встала, подошла к Павлу.
— А теперь, хочу я этого или нет, мне нужно тебя раздеть. Осмотреть и понять, что с тобой делать. Я вот рассказываю о себе всё. А ты молчишь. А твоя семья где? Расскажи мне, боец.
— Расскажу, но не сейчас. Мне может и рассказывать нечего. Письмо хочу домой написать. Заждались меня там, наверное.
— А что же ты молчишь! — воскликнула Полина. — Давай прямо сейчас напишем. Души их успокоим. Намучились они в неизвестности. Тяжело это, Паша, жить в неведении.
Полина сбегала за листом.
— Чистых нет у меня. Есть вот такие, что выцвели на солнце. Пиши поверх, понятно будет.
— А как же я писать буду? — вздохнул Павел. — Ни сесть, ни встать.
— А давай я за тебя напишу. Доверяешь?
— Доверяю… Пиши… Здравствуй, Глаша! Пишу тебе после долгих дней безмолвия. Пока не буду о себе. Срочно ответь, как вы там? Все ли живы, писал ли Яков или Оля? Не молчи, душа моя…
На словах «душа моя» Павел поперхнулся, потом сказал:
— Зачеркни «душа».
— Некрасиво это, — возразила Полина. — Что плохого, когда к жене такое обращение?
— Не жена она мне…
— Пусть останется, — стала уговаривать Полина. — Лишнее доброе слово никому не помешает.
Павел кивнул.
— Хватит, отправляй… Только от своего имени отправляй, чтобы не было случайных вопросов и подозрений. Пленных, я слышал, не жалуют нынче…
— Хорошо, всё сделаю. А теперь нужно тебя раздеть.
Продолжение тут
Заказ книги "А между нами снег" тут
Оплачивать книгу можно частями.