Рассказ записала Вера Илюхина, Москва, специально для «Лилит»
* Окончание. Начало ЗДЕСЬ
Мысли. Счастливый билет
Когда я выходил на сцену, мне нравилось владеть вниманием публики. Со временем это стало неинтересно. Все театральные актеры как на манну небесную уповают на эту самую энергетику зала, потому что подпитываются ею. А потом она все равно потихонечку уходит. И ее надо снова восстанавливать. Мне это не по душе. Я хочу как раз свою энергетику запускать. Это гораздо интереснее! Мне нравится, что режиссер должен мыслить стратегически. Он думает в комплексе: от выбора материала до того, чтобы всем этим ребятам, его актерам, повезло. Мне нравится брать на себя ответственность. Но в основном я работаю со своими друзьями, где все, как говорится, на доверии. У меня есть хороший друг – драматург Алексей Слаповский. Мы с ним еще в Саратове сделали несколько спектаклей. Несколько лет назад в прокат вышел фильм по его пьесе «Клинч», где я дебютировал в качестве режиссера. Это драма об учителе, который попал в абсолютно сумасшедшие обстоятельства жизни. Вот у Захарова был Горин, у Рязанова – Володарский с Радзинским. Такие счастливые тандемы. А у меня есть свой счастливый автор – Слаповский.
Кино – сугубо индивидуальный вид деятельности, где режиссеру плевать на мнение кого бы то ни было. Потому что все вокруг – это свет отражающих объектов, включая людей. Любой актер без исключения одним своим присутствием помогает режиссеру снимать кино. Или не помогает. В кино есть кастинг, он – вершитель судеб! Все! Я никогда не пойду сниматься к чужому дяде-режиссеру. Потому что я независим, сейчас я ставлю спектакли во многих театрах России. И если я не пройду пробы, то сделаю спектакль. У меня есть выбор, понимаете? А у артистов от этого кастинга возникает тревога, всегда. Один раз не взяли, второй… и эта тревога его разрушает. Может возникнуть такой лжемомент невостребованности. И поэтому они соглашаются черт-те на что. Лишь бы этот ритм внутренний не сбить. И правильно делают. Я понимаю их, их динамику, тревоги… А я лишен этой тревоги. Мне все по фигу! Потому что я режиссер.
Утраты и страхи
Были. Смерть близких. Ни мамы, ни папы у меня нет уже. Отец первый умер, он не застал меня в качестве режиссера. Да и мама тоже не застала. Когда я переехал в Москву в 1998 году, она уже слабо понимала, что и как. У мамы был сахарный диабет, и там такие расстройства возникали, что… Тяжко это все вспоминать. У нас в стране нормальное, гуманное отношение к пожилым людям отсутствует по определению, увы. Как и их обслуживание! Я был готов платить, потому что по обстоятельствам не мог находиться рядом. Перевозить маму в таком состоянии – это значит мгновенно потерять ее. Мыслей о том, чтобы «пристроить» ее в дом престарелых, не было и близко. Если бы такой приют был с добрыми, профессиональными сотрудниками, то может быть… Когда видишь родного человека в беспомощном состоянии, внутри все немеет. Мама всегда говорила, что самое страшное – стать обузой для родных. Я боюсь ровно того же…
Папа с мамой похоронены в Железноводске, и мы с женой оборудовали там родовое гнездо. Я вообще считаю, что живу там. Это замечательная земля с чистым воздухом, красивой природой – такие южные Карловы Вары. Конечно, я люблю Москву и большую часть времени провожу там - но всего три часа лета, и я дома. В последние годы довольно часто бываю и на родине отца. Там у меня много родственников. Там мои корни.
Про сострадание
Я сейчас делаю спектакль в саратовском ТЮЗе, детский. Чтобы отдать дань памяти писателю Виталию Коржикову. «Приключения Солнышкина» – моя любимая книга детства. Однажды на репетицию приехал его сын, врач, и журналисты спросили его: что, на его взгляд, главное в жизни?
Он, помню, просто так ответил: быть нужным и сострадать. Вот эти незамысловатые слова и есть правда жизни.
Если кому-то сострадаешь, то по определению не позволишь себе подлый поступок, да? Вот я не понимаю, знаете, к примеру, чего? Мама моя всю жизнь проработала на стройке простым маляром-штукатуром. И если я вижу сегодня вдоль и поперек исписанные матерными словами стены - а я лично штукатурил, красил, белил и знаю этот каторжный труд не понаслышке, - у меня в душе все обрывается: как это возможно? Не понимаю. Я не брюзга! Я просто начинаю сострадать этим малярам. И я нисколько не стыжусь этого чувства.
Когда я только приехал в Москву, у меня не было ни работы, ни денег. Попросил приятельницу устроить меня хоть куда-нибудь. Она устроила меня дворником. Убирать территорию вокруг театра. Помню, приходил каждое утро и мел. И я не понимал, как это козлы какие-то пришли и бросили окурок, а урна рядом? Знаете, это не ментальность наша, это ее отсутствие. Это ее убили. Вандалов в России не было. Они появились в 30-х годах, после революции. Раньше здесь с уважением относились и к чужому имуществу, труд чужой уважали. А вот появилась эта тенденция, что «после меня хоть потоп», и не исчезает, увы...
Про радость
Я радуюсь за людей, когда у них что-то хорошо получается. Просто мне кажется, что их радость и меня вытаскивает наверх. Выталкивает куда-то ближе к небу, что ли. Может быть, поэтому я и в режиссуру ушел. Потому что общий успех мне нравится больше, чем личный. Не верите? Ну, вот так. Когда я начинаю кому-то помогать, мне от этого только больше кайфа… А кумир у меня один – Петр Фоменко. Он был один такой, этим все сказано…
Понравилось? Подпишись на наш канал и читай:
(с) "Лилит"