Показания дает Фролович
Сосед наш, Николай Фролович, хоть пил вместо рома крепленое вино и понятия не имел о том, что где-то в мире существует такое место, как Саванна, но Флинта чем-то напоминал. Было в этом, насквозь проспиртованном старике, что-то пиратское. Хриплый от табака голос. Неугасимый блеск единственного глаза. Седые, вечно взъерошенные космы волос и жидкая, тоже седая, но с оттенком желтизны бородка. Если бы Фролыч сменил свою старую телогрейку на кожаный камзол, резиновые сланцы на ботфорты, заткнул бы за пояс пару кремневых пистолетов и вдел бы в ухо серьгу, то мог бы стоять на палубе парусника, мчащегося на всех парусах по Карибскому морю и отдавать приказы другим пиратам.
Но дядька Николай любил твердую землю. Точнее – завалинку у забора своего дома. Вот и сейчас он сидел там, свесив между колен длинные руки и размышлял.
Я предполагал, о чем мог размышлять Фролыч. Было всего семь утра, а вчера, на поминках, старик отдал должное угощению. Теперь, наверняка, мучился с похмелья. Увидев меня, Николай приветственно помахал рукой.
- Здорово, Семен Борисович! Че прогуляться решил?
- Ага. Не спится, - я пожал старику руку и протянул пачку сигарет. – Закуривай.
- О, фирменные! Импортные. Так-так.
Фролыч предложенную сигарету взял, но сунул ее за ухо, а сам выудил из кармана телогрейки мятую пачку «Астры».
- Уж я лучше свои.
Затянувшись, старик закашлялся. Бросил сигарету на землю и растер подошвой.
- Не лезет проклятая. Слышь, Борисыч, а у тебя часом ничего не осталось с поминок? Мне бы сейчас рюмашку. Для поправки и бодрости, так сказать духа. А?
- Осталось, Николай Фролович. Сейчас принесу.
Я бы и так дал старику опохмелиться. Но после ночи, проведенной за чтением записок отца, у меня появилась и свои, сугубо корыстные цели. Я хотел разговорить Фролыча, который хоть и был моложе папы лет на пятнадцать, но все-таки считался старожилом этих мест. Мог поведать мне немало интересного из истории нашей улицы и города. Войну своими глазами Николаю Фроловичу видеть не довелось, но устных преданий о тех страшных днях он, конечно, знал немало. А мне очень хотелось понять, что именно здесь произошло в сорок первом, узнать, чем занимался отец в последнее месяцы своей жизни и, в конце концов, разобраться, какую роль играл во всем этом Желудевый Человечек.
Возможно, все эти секреты, я мог бы раскрыть, просто дочитав записи папы, но теперь мне хотелось другого – параллельного расследования. Поэтому встреча с Фролычем пришлась, как нельзя кстати.
Я открыл дверцу старого комода, за которой в два ряда выстроились бутылки со спиртным. Поразмыслив, остановил выбор на початой бутылке коньяка. Чего мелочиться?
Фролыч уже не сидел, а стоял у скамейки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Когда я выставил на лавку бутылку, две рюмки и положил коробку конфет, он издал восхищенный вздох.
- Молодец, Борисыч. Удружил так удружил! До открытия магазина – целый час, а терпеть… Ждать и догонять – последнее дело. Ну, за батю твоего. Пухом ему земля и это… Царствие небесное, как говорится.
Фролыч проглотил свой коньяк не дожидаясь меня. Тут же закурил. На этот раз не закашлялся. Блаженно похлопал себя по животу.
- Уф. Хорошо пошел коньячок. Еще по одной?
Еще по одной… Я, собственно говоря, лишь пригубил свою рюмку, но кивнул Фроловичу в знак согласия. После второй рюмки Фролович ожил окончательно.
- Хорошим человеком твой батя был, Борисыч. Хорошим. Таких людей – один на тысячу. Уж, ты мне поверь.
- Что вы меня, дядя Коля все по отчеству? Какой я тебе Борисович?
- И то верно, Семен. Когда собираешься к себе в Могилев?
- Гм. Не знаю. Мне ведь спешить некуда. Думаю здесь, в родных местах на пару недель задержаться.
- Правильно. На рыбалочку сходим, ушицы сварим. Я по этому делу – на всю округу первый спец.
- Обязательно сходим. Закусывай. Отличные конфеты.
- Ага.
- А чем отец в последнее время занимался? Мне кажется…
- Правильно кажется! – Фролыч съел конфету и принялся разглаживать фантик на колене. – Правильно кажется, Сема. Борис в последнее время сам не свой был. Все зачем-то по городу метался. А свет у него в окошке всю ночь напролет горел. Думаю, это его и подкосило. Нервы, недосыпание – в таком возрасте вещи опасные.
- А вас он о чем-нибудь спрашивал?
- Ага. О войне.
Фролыч задумчиво поднял глаза к небу, пожевал губами.
- Да. О войне. О слухах всяких и… Моисея он какого-то искал! Точно. Нет. Абрама. Да-да, Абрама. Так и интересовался: не жил в наших местах какой-то Абрам. Что тут ответишь? До войны половина города Абрамами да Моисеями звалось. И кому как не Борису это знать. Такие дела, Сема. Что за Абрам и на кой он твоему бате понадобился… О, вспомнил! Он в суде был. Я, значит, в магазин, за хлебом, колбаской, винцом. С пенсии закупился. Смотрю – Борис из двери суда выходит. С крыльца спускается. Встретились, поздоровались. Он меня обычно за выпивку поругивал. Мол, завязывай, Фролыч, с бухлом-то. А тут… Ни слова не сказал, хоть и видел «пузырь» в моей авоське. Не до этого ему видно было. Взмыленный весь какой-то. Лицо белое, как мел. Глаза сверкают. Побежал куда-то… Не давал ему покоя этот самый Абрам, в общем.
- Понятно, Абрам. Уже кое-что, - я наполнил рюмку дядьки Николая. – Выпивайте. Закусывайте. А заодно и про войну рассказывайте.
Фролович уже медленно, с расстановкой выпил. Разглаженный фантик первой конфеты сложил вчетверо и зачем-то сунул в карман. Новый принялся разглаживать с такой тщательностью. Я наблюдал за монотонными движениями тонких, узловатых на суставах пальцев, с желтыми от никотина ногтями. Не торопил старика. Журналистское чутье подсказывало: Фролыч собирается с мыслями и мешать ему сейчас нельзя.
Дожидаясь пока дядя Коля заговорит, я посмотрел в оба конца улицы. Желающих стать свидетелями наших посиделок пока не находилось. В этом месте жили только пенсионеры, которым не требовалось спешить на работу, а неотложных дел осенью, когда картошка выкопана и огороды приведены в порядок, ни у кого не имелось.
На то она и осень. Я вдруг почувствовал холод. Пропитанный сыростью воздух, гонимый легким ветром, пробирался под одежду. Самое время хлебнуть коньячку. Только он уже и может согреть шестидесятилетнего мужика, который не нашел себе более подходящего занятия, чем ворошить прошлое. Ладно Фролыч. Он всегда любил поболтать на любую тему. А тебе-то зачем все это? К чему сидеть на скамейке в половине восьмого утра на пару со старым выпивохой и расспрашивать его о войне, которую он толком-то и помнить не мог, поскольку был ему тогда от силы год? Интересно, а сколько Фролычу сейчас? Семьдесят пять? Семьдесят восемь? Он до сих пор пользуется авоськой. Консервативный старикан. Советская школа. Ее не пропьешь. Как мило! И кого ты зовешь стариканом, мистер Багров? Из тебя самого песок уже вовсю сыплется. Давно, дружок, сентябрь постучал в окно багряной веткой ивы, чтоб ты готов был и встречал его приход неторопливый… Так что не прикидывайся добрым молодцем.
Я решил не прикидываться и одним, варварским по отношению к коньяку, махом опорожнил рюмку.
- Тут у нас почти каждый дом войну помнит, - наконец заговорил Фролыч. - Да ты это и сам не хуже моего знаешь. Но дело не только в войне. Люди. Разными они были, по-разному войну встретили. Вот к примеру напротив твоего дома полька одна жила. До войны ее семейство в богачах ходило. Не в наших местах, правда. Сюда они перебрались, когда новая власть их всерьез прижала. Спрятались, значит, затихарились. Батька покойный мне сказывал, что баба эта ростом под два метра была. Только в черное наряжалась, будто всю жизнь траур по кому-то справляла. Крупная, породистая, гордая. На всех сверху вниз глядела. Особенно вашего брата еврея не любила. Уж не знаю почему. Думаю так, что в революцию раскулачивали ее родственничков евреи. Так вот, когда оккупанты пришли и расстреливать начали, бабища эта им евреев выдавала. Гм… Че я зря треплюсь? Племянницу ее об этом спросить надо. Она ведь там сейчас живет. Небось про теткины делишки все знает…
- Что? Таисия Ниловна?!
- Она самая, Семен. А ты разве не в курсе? Таська сюда уже в семидесятых приехала. К корням-истокам ее потянуло. Теткин дом бесхозным стоял. Ко́мары отремонтировали его. Ну и…
Таисия Ниловна Ко́мар! В старших классах, тогда еще девочка-студенточка она преподавала нам русский язык и литературу. Ставила мне «пятерки» за сочинения и расписывала литературные прелести «Евгения Онегина». При этом, будучи соседкой, никогда не бывала в нашем доме, а в отношениях с отцом и матерью ограничивалась только сухими «здрасте» и «до свидания». Теперь ясно в чем дело. О какой дружбе могла идти речь?
- Полька эта еще сущим ангелом была по сравнению с двумя братьями, которые вон там жили, - дядька Николай поднял руку, указывая на пустырь в конце улицы. - Фамилию их помню. Яценко. Оба, гады, сразу в полицаи пошли. Зверствовали, лютовали почище немцев. Одного в пятидесятом судили. Говорят, если бы не конвой, его люди прямо в зале суда растерзали бы. А второму брательнику смыться удалось. Немцы ему специально вагон для пожитков выделили. Заслужил, сучара. Небось и помер где-нибудь в ФеэРГе, в своем двухэтажном особнячке с бассейном. А дом яценковский снесли к чертовой матери. Место хорошее, но строиться там никто не захотел. Пустырь. Свалка. Наливай, Семен, то, что осталось.
Я кивнул и разлил по рюмкам остатки конька. Филонить не стал. Чокнулся и выпил вместе с Фроловичем.
- А Ждана? Анатолия Ждана вы не знали? Он с батей моим дружил еще с довоенных времен.
- Толик Ждан? Как не знать? – усмехнулся Николай. – В одном колхозе с ним работал. Я, значит, водилой. Он – трактористом. Сюда не раз захаживал. Они, на самом деле с твоим папашей большими дружками были. Погиб Толик. Случайность. Глупость какая-то. Высоковольтный провод в поле на трактор упал и… Кранты. Батька твой потом долго мрачнее тучи ходил.
Вот дела! Яценко. Полька, выдававшая немцам евреев. Как могло выйти так, что все это прошло мимо меня? А впрочем - ничего сверхъестественного. К Холокосту я относился с ненавистью, содроганием. Искренне радовался успехам охотника за нацистами Симона Визенталя. Жалел о том, что доктор Менгеле утонул раньше, чем до него добрались агенты «Моссада». Восхищался величием покаяния канцлера Вилли Брандта, вставшего на колени перед монументом жертвам нацизма в Варшавском гетто.
Да и желание мстить нацистам жило во мне, как в любом нормальном еврее. Но с Быховом все было по-другому. Во-первых, с журналисткой точки зрения, такие же акции были проведены фашистами почти в каждом белорусском городе, во-вторых, и это главное… Мой город был особым местом. Здесь, как-никак, убивали не просто евреев, а моих родственников. Не любил говорить об этом папа, не хотел расспрашивать об этом я. По какому-то молчаливому согласию мы не хотели тревожить покойных.
Сам по себе Холокост был для меня понятием отвратительным, но довольно абстрактным. А Быхов… Мы все стремились обходить эту тему стороной. Ведь стоило начать и нельзя было бы остановиться… Не позволили бы сделать это потревоженные души убитых. А теперь, получается, я начал.
- Гитлеровцы сами боялись того, что натворили, - задумчиво заговорил Фролыч, вертя в руках пустую рюмку. - Где-то в районе специальную площадку построили. С дробилкой для костей. Тела сжигали, кости мололи, а потом по полям разбрасывали. Как удобрения, мать их так. В Воронино, говорят, несколько цистерн кислоты на землю вылили. А Гоньков ров! Там вообще ужас, что творилось. Весной по оврагу талые воды к Днепру стекали, кости и черепа из земли вымывали…Ты, Сема, костел помнишь? Ну, который в пятидесятых тракторами разворотили?
- М-м-м… Место, где он стоял, знаю. А так… Нет.
- Место. То еще место. Когда евреев расстреляли, то людям предложили их одежду да обувку разобрать. Никто, само собой, ничего не взял. А потом в подвале костела замурованное помещение нашли. Там… Сапоги, туфли, тапочки, детские сандалии… Жуть! Может костел из-за этого и снесли. Как думаешь?
- Не знаю. Сменим тему, а Фролович?
Перед глазами моими стояла картина, о которой говорил дядя Коля. Груда вещей. Бесхозных потому, что прикасаться к ним было страшно.
- Сменим. Чего уж там. А про клад слыхал? Не очень-то и богатые евреи в Быхове жили, но кое-какие ценности у людей все ж таки имелись. Большинству с ними расстаться еще до войны помогли. У одного еврея чекисты несколько пудов серебра отобрали. Долго били, пока не сознался. А немцы, уж не знаю правда это или нет, когда собрали наших евреев в старом замке, соленой рыбой их кормили, а воду не давали. Но никто, вроде как, о сокровищах не рассказал.
- Потому, дядя Коля, что не было никаких сокровищ.
- Не скажи, Сема. Дыма без огня не бывает. До сих пор ведь ищут-рыщут.
Я собирался что-то возразить Фролычу, но тут скрипнула калитка и на улицу вышла… Я не видел Таисию Ниловну много лет. Когда-то молоденькая училка была предметом юношеских грез нас, старшеклассников. Мы специально роняли свои ручки и карандаши, чтобы, наклонившись полюбоваться стройными, затянутыми в колготки телесного цвета ножками «русички». Когда же она наклонялась над нами, чтобы заглянуть в тетрадку, мы, в свою очередь, пытались заглянуть ей за вырез платья.
Годы не оставили от былой красоты и следа. По тропинке, вдоль забора, шаркая ногами, шла старуха в потрепанном плаще. Из-под небрежно, косо повязанного, выцветшего платка выбивались седые волосы. Таисия Комар смотрела себе под ноги. Не подняла головы, даже когда проходила мимо нас. Я собирался окликнуть ее, поздороваться, но передумал. И потому, что сейчас она вряд ли узнает во мне своего ученика, и потому, что ее тетка выдавала фашистам моих соплеменников.
А ты злой, Семен. Не успел начать свое расследование, как сразу нашел виноватых. А как же быть с тем, что сын не отвечает за отца? Почему племянница должна отвечать за действия тетки? Потому… Нечего было ей возвращаться в Быхов. Нечего было селиться в дом тетки. Сделав это, она подчеркнула преемственность поколений, а значит и преемственность зла… Глупо? Может быть. Но занимать проклятые дома нельзя. В «Салимовом уделе» Стивена Кинга много лет пустовавший дом Марстена был арендован мистером Барлоу. В итоге весь город превратился в гнездо вампиров. Дома, и это вовсе не фантастика, имеют память и могут оказывать на своих владельцев позитивное или негативное влияние.
Таисия Ниловна скрылась за поворотом. А собутыльник мой, как видно, даже не заметил ее. Старика окончательно развезло.
- Слышь, Борисыч, - Фролович наклонился к самому моему уху и быстро зашептал. – А ведь были сокровища. Как пить дать – были. Недаром черные копатели до сих пор по еврейскому… Ну, то есть, по вашему кладбищу шарятся. Ищут. Говорят, сундук с золотом там с войны зарыт. Точно тебе говорю: удалось-таки быховским евреям кой-чего от немчуры спрятать. Целый сундук с золотом, представляешь?
- Ага. Сундук мертвеца.
- Какого еще мертвеца? – Фролыч выпучил свой единственный глаз. – Мертвеца?
- Потом объясню. Шел бы ты спать, дядь Коля.
- Да я еще… Да мне этот коньяк, что слону дробина. Я…
Фролович попытался продемонстрировать мне свои питейные возможности, резко вскочил с лавки, но покачнулся и рухнул бы на землю, если бы я его вовремя не подхватил.
Пришлось тащить Николая в дом. Худой и жилистый старик оказался неожиданно тяжелым. Уложив его на продавленный топчан и укрыв чем-то весьма отдаленно напоминающем одеяло, я перевел дух.
Фролович тут же сочно захрапел. Я обвел взглядом комнаты. Жилищу дяди Коли явно не хватало хозяйки – сваленное в кучу грязное белье в какой-то корзине, тарелки с остатками пищи на столе, покрытые слоем пыли бутылки на подоконнике, сервант с пустыми, тоже пыльными полками, засиженное мухами зеркало с трещиной на уголке, лампа без абажура и заклеенные пожелтевшими газетами стекла…
Свою жену Фролыч похоронил лет двадцать назад. Я плохо помнил эту тихую, незаметную женщину. В памяти остались лишь мрачные пророчества соседей, которые наперебой утверждали, что без жены Николай долго не протянет. Сопьется. Получилось иначе. Спиться, он, может, и спился, но тянул до сих пор и помирать пока не собирался. Даже наоборот – радовался жизни.
- Сундук, - пробормотал Фролович, отворачиваясь к стене. – Сундук с золотом…
Мне не терпелось вернуться к запискам отца. Кто знает, может, Николай прав и в них найдется что-нибудь о таинственном сундуке?