Выявляемые психоанализом явления сознания и психики имеют структурное происхождение, а не явление физического ряда индивидуальной истории индивида. Этих событий не было, они возникли как-то иначе.
Исследованием чего и занимается психоаналитик, отыскивая и описывая эти структуры, а процедуры отыскания и описания вполне воспроизводимы и передаваемы (следовательно, перед нами, несомненно, наука).
Но в психоанализе есть что-то не передаваемое, не сообщаемое. На этот интересный момент обращает внимание М.К. Мамардашвили, когда говорит о том, что осуществляемое в психоаналитической практике Фрейдом - это чудо и «нас спасает то, что чудо не случается однократно, что бывает много чудес. Ну, несколько чудес». — Мамардашвили М.К. О психоанализе. Лекция //Логос. 1994. № 5. С. 137.
Мы здесь сталкиваемся с неким моментом индивидуальности психоаналитической работы, связанной с феноменом сознания и осознания.
Когда мы говорим о пространстве понимания и новом сознательном опыте, то фактически этот новый опыт должен возникать и у самого врача.
Не случайно психоаналитиком мог быть лишь тот врач, который сам подвергся психоанализу уже практикующим психоаналитиком.
Интерпретируя известное выражение 3. Фрейда «wo Es war, soll Ich werden» (обычно переводимое как «Оно должно стать наместо Я»), Ж. Лакан предложил свой перевод этой формулы, настаивая на особенностях употребления немецкого артикля.
Он перевел ее таким образом: «Lemoi (de l'analyste sans doute) doit déloger le ca (du patient bien entendu)» (что по-русски звучит так: «Я (аналитика, без сомнения) должно вышибить Оно (пациента, само собой)».
Фактически Лакан настаивает на том, что психоаналитик как бы подставляет свой собственный сознательный опыт под патогенные сцепки, организуя такой нетривиальный и непростой текст общения с пациентом (и на своем семинаре по психоанализу).
Ш. Тюркле так описывает «лакановские» письменные и речевые тексты: «Текст не просто передает содержание или убеждает вас с помощью какой-либо аргументации, а что-то производит именно считающим его.
Функция текста состоит не в замене одной формы познания другой, а в отказе от стандартных понятий о природе знания. Витгенштейн поднимает этот вопрос в «Tractatus», где он сравнивает свою деятельность с лестницей, которую читатель должен отбросить после того, как он взберется по ней, чтобы достигнуть нового уровня понимания.
Точно так же Лакан, когда проводит свой семинар в Париже, требует поставить себя не место анализируемого, а аудиторию представить в роли его аналитиков.
Его речевые и письменные «тексты» предназначены для того, чтобы побудить слушателя или читателя к самоаналитическому переживанию». — Turkle Sh. French Anti-Psychiatry //Critical Psychiatry: The Politics of Mental Health. P. 160-161.
Итак, в случает психоанализа (как и в квантовой теории) возникает проблема смешанных образований, когда деятельность естественных механизмов и желаний как бы проходит, трансформируясь в нем, через некий тигль пространства понимания и смысла, пространства неявного независимого сознания.
Именно о нем на своем техническом (специализированном) языке и говорится в психоанализе, при этом вводятся допущения иного, философского характера.
Именно эти допущения в данной работе выявляются и проясняются.
Они касались прежде всего скрытого пласта функционирования явлений сознания, работа которого постоянно возобновляется (там нет естественного, природного механизма).
Это сфера понимания и смысла, о которой нужно научиться говорить, не обращаясь к внешнему воздействию, что и пытался делать основатель психоанализа. Фрейд фактически столкнулся с объективной стороной сознания, о которой он стремится говорить научно, не выталкивая ее в физическую реальность.
Он установил (это философское допущение, эксплицируемое нами как внутреннее содержание психоанализа), что функционирование сознания дискретно. Нет, как кажется, как обычно представляется в прогрессистской традиции, непрерывной линии развития ребенка, когда он что-то не понимает, а затем, в старшем возрасте, начинает понимать. Фрейд установил, что видимость непрерывности развития ребенка, его психики (и не только ребенка, ибо здесь мы имеем дело с тем, как вообще работает понимание, наше сознание) основывается на постоянной возобновимости актов понимания и осмысления.
А на основании чего мы можем это утверждать? Да потому, что эти акты могут быть неудачными, внутри них могут возникать некие «сбои», и требовавшее понимания либо не было понято, либо было понято неправильно, и оно ушло в случайную материальную форму (именно на основании фиксации этих «срывов» мы и можем засечь:
а) что работа сознания дискретна;
б) что она постоянно возобновляется;
в) в этой работе осознания могут случаться неудачи и«брак», но «активный брак»).
Фрейд показывает, что случившееся непонимание — это не просто туман (как мы обычно считаем. Традиционно ведь считается, что непонимание это отсутствие понимания, некий «туман непонимания» рассеивающийся, при понимании) или отсутствие понимания, а некая генеративная структура психики (или структурное образование нашей психики и сознания), постоянно продуцирующая непонимание, генеративная структура непонимания.
И никакое указание на реальность не помогает избавиться от непонимания, ибо работает эта генеративная структура, а не отражение внешней реальности.
Структура патогенная в случаях, с которыми имеет дело психоанализ, и непатогенная — при обычной работе нашей психики (некая генеративная структура понимания).
И вот эта генеративная структура понимания, некая производящая материя, и есть то, что я раньше называл языком, говоря о том, что психоанализ имеет дело с явлениями взятыми вместе с языком их понимания и осмысления.
Язык (то, что я называю языком) и есть некая порождающая структура (действующая в нас, но более нас), ибо производит эффекты, которые естественным, природным образом с помощью какого-то естественного механизма не случаются.
Под языком здесь понимается некая непрерывная, бесконечная материя, являющаяся условием любой выраженности, внутри нее мы только и узнаем, что же мы желали, чувствовали и думали, а затем нашли для этого удачный или не очень удачный язык.
Внутри языка понимания естественные желания и потребности становятся фактами. Вещи и явления не являются изначально фактами, но лишь становятся фактами, и тогда на нихможно ссылаться и о них можно говорить контролируемо и доказательно.
Уже древние греки понимали это. Что-то становится фактом, о чем можно будет судить и ссылаться на это тогда, когда на это что-то мы посмотрим «глазами идей», или через призму идеальных предметов (т.е. через некую понимателъную, или интеллигибельную, феноменальную материю, продуцируемую идеальными предметами).
Психоаналитический набор терминов и понятий и есть символический язык воспроизводства подобной материи понимания, которую воссоздают дети в возрасте от двух до восьми лет (следовательно, психоанализ можно назвать наукой о детстве), проделывая работу осмысления.
Скрытым, неартикулированным допущением психоанализа является то, что для ребенка в возрасте от двух до восьми лет различие полов не является фактом, пока не проделана работа осмысления и понимания, осуществляемая созданием неких искусственных фантазий и теорий (которые «прочитываются» психоаналитическими понятиями). Передать знание о различии полов нельзя,хотя, как кажется, это очевидность.
Психоаналитические процедуры, «все опыты наблюдения психоаналитические и т.д. и другие, показывали одну очень «страшную» вещь, что разница полов, чтобы с ней жить как с фактом, должна быть сначала воображена. Вот тогда она становится фактом. Физическим фактом». — Мамардашвили М.К. О психоанализе. Лекция // Логос. 1994. № 5. С. 131.
А значит, факты имеют какое-то нефизическое пространство - некий эфир или поле понимания и смысла. Вещи и пространство их понимания существуют вместе (что и делает их фактами, событиями), это континуум, некая нерасцепляемая двоица, о которой нужно научиться говорить, не прибегая к натуралистической позиции (не случайно Кант утверждал, то душа там, где человек.
Иначе ее не определить.
Заметьте, не внутри, не в «голове или другом месте».
Нет, в случае души мы сталкиваемся с какой-то другой, не предметной топологией, требующей, кстати, другого, непредметного языка экспликации. А вот ориентир в предметном, вещественном мире, по которому мы можем судить о душе, - человек.
Одновременно тем самым утверждается, что в мир как бы проникают, обволакивают мир, являясь «материей мира», активные условия восприятия мира и условия его понимания. Что и означает отсутствие ситуации автономии субъекта и предмета. Это не различные взаимонепроницаемые сущности.
Реальная ситуация другая, что прекрасно показал уже И. Кант. Чтобы ее увидеть, «усмотреть», прояснить то, что помимо субъекта и предмета случается нечто иное, и проделывается процедура феноменологической редукции, являющаяся актом любого философского построения, элементом философии как таковой.
Если я могу утверждать, что что-то воспринято как мое состояние, то непрерывным образом от него мы можем попасть и прояснить условия или пространство понимания, позволившее состояться этому восприятию. «Низом» такого интеллигибельного пространства у Канта были пространство и время, а «верхом» - принципы или идеи разума).
Итак, я утверждаю, что мы не имеем чувства из внешней, предметной точки зрения. В самом деле, хорошо известны каждому случаи какой-то упрямой слепоты, когда мы не узнаем истины, не видим явных, казалось бы, проявлений высоких побуждений и чувств, или остаемся незахваченными тем, что не может не волновать и не притягивать (прекрасный цветок или прекрасное создание противоположного пола). Нет. Иногда мы ничего не чувствуем, нет никаких движений нашей души, хотя есть, казалось бы, повод всему этому быть.
Мы что-то чувствуем лишь потому, что душа приходит в движение, что-то думаем, потому что находимся в состоянии мысли. Иначе говоря, чувствующий, думающий субъект не возникает внешним наблюдением или в процессе использования правил и законов логики. Лишь впечатленная душа способна воспринимать то, что, казалось, и так можно видеть и переживать.
Лишь сильная мысль (мысль, находящаяся в движении мысли, некая перво-мыслъ, или, как говорили древние, мыслеродная мысль) может продуцировать внутри себя другиемысли.
Тем самым я хочу сказать, что если есть некая первичная «материя мира» (первичная по смыслу, а не генетически), как бы дающая «добро» (в смысле разрешение), которая и была названа языком, то мы что-то видим, что-то думаем, что-то переживаем, а ее отсутствие не позволяет нам что-то увидеть, что-то подумать, что-то пережить и испытать.
Итак, мы не можем что-то испытать, подумать и почувствовать простым продолжением наших естественных сил и возможностей (из «натуральной точки зрения»), если нет генерирующей материи языка, которая расширяет наши естественные психические возможности. Следовательно, наши естественные состояния и переживания приобретают иной характер, имеют иную природу, а именно феноменальную. Оказывается, мы только тогда и можем установить, что чувствуем, понять, что думаем, если смогли выразить свои чувства, свои мысли.
Или иначе, мысль, не нашедшая воплощения — отсутствующая мысль
(есть только потуги на мысль, желание мыслить. А уже древние хорошо разли
чали желание мыслить и мысль как состояние), чувство, не обретшее выражения или приобретшее какие-то уродливые воплощения — саморазрушаются.
Таким образом, мы различили следующие моменты сознания и психики: есть наши органические, природные, т.е. психические переживания и состояния, есть их воплощения и есть то, что я и назва-т языком или генеративной структурой, которая преобразует наши естественные возможности понимания и чувствования.
Последняя и составляет собственно феноменологическую проблему. Психоанализ имеет дело с патогенными генеративными структурами, но в психике и сознании есть и «доброкачественные» сцепки естественного и смыслового.
Они вновь и вновь возникают, заново порождаются, сами продуцируя состояния понимания, духовные переживания, восприятия и т.д.
Платон эти генеративные структуры (они генеративны, ибо внутри них производится что-то, рождается. Не случайно древние греки обращались к термину «душа»: душамира или душа вещей как некая целостность, способная порождать другое.
Только одухотворенное, живое может породить что-то. Мертвое не порождают ничего) называл идеями. Обычно считается, что есть материальный мир, а есть мир идей, существующий помимо внешнего, материального мира.
Но Платон не говорит об идеях как об еще одной реальности.
Нет.
Идеи являются условием понимания вещей, условием их восприятия как некой «чтойности». Одновременно введением этого понятия Платон проясняет идеальность как феномен мира.
Тем самым он реализует философский принцип запрета удвоения мира, в котором случается иная размерность самого же мира — идеальная размерность.
Природа идеальности феноменальная, а не реальная. Что означает весьма простую вещь. Мы что-то о вещи можем говорить доказательное и объективное, если смотрим на вещь через призму идей. И такое смотрение часто неотличимо от того, что видится. Платон не придумал случающуюся идеальность мира.
Он ее открыл. Это его философское открытие. Идеальная размерность мира (онтология мира) является неким дополнительным моментом мира, внутри которой о вещах мы можем говорить в терминах законов. И вот если случилось такое понимающее существование даже в одном единственном числе, то определился так понимаемый мир, ибо мог быть и другой, иначе понятый (здесь я себе помогаю уже представлениями «из Канта»), а значит, и случилась некая сообщенность субстанций, или гармония как согласованность, которая и есть условие того, что мы можем понять друг друга.
Мы понимаем друг друга потому, что у нас уже есть, случилось (если случилось) сообщенность. Эта сообщенность и есть условие нащего эмпирического общения и взаимопонимания. Когда мы что-то называем добродетельным, а что-то осуждаем и, высказывая, понимаем друг друга, то мы уже были согласованы (кстати, всем известная ситуация «выяснения отношений», когда не случившаяся согласованность делает невозможным эмпирическую договоренность).
Согласованность и есть язык (то, что я назвал языком), или феноменальная материя языка (феноменальная потому, что мы уже не можем отделить себя от нее, отделить свое существование от своего языкового представления. Этот феноменальный момент языка нельзя объективировать, чтобы воспринять его как объект).
Язык как сообщенность, как условие того, что мы что-то можем выразить и есть перво-язык, некий всечеловеческий язык, ускользающий «от исследовательской хватки, потому что он слишком близок к нам, чтобы мы сумели его заметить». — Бибихин В.В. Язык философии. М., 1993. С. 44.
Феноменальную материю языка, внутри которой возникают основания, чтобы мы могли вообще что-то чувствовать, что-то думать, что-то воспринимать', я и называю жизнью сознания, а идеи выступают кодами (своеобразными упаковками) или текстами жизни сознания.
«Жизнь в этой материи языка, движение ее воспроизводит в наших мыслях и в наших чувствах — если оно организовано искусно (отсюда слово искусство) — состояние понимания, переживания, волнения, возвышенности, духовности и так далее. То, чего у нас не произошло бы, если бы мы продолжали простое применение наших наличных естественных психологических сил.
И это - то, что происходит с нами, если происходит, посредством искусства, и не зависит, следовательно, от психологического различения ума и глупости, таланта и бездарности; это все другие вещи, которые мы лишь потом психологизируем - в терминах качества и свойства различных людей: один умный, другой глупый, третий еще умнее первого и т.д.». — Мамардашвили М.К. Закон инаконемыслия // Здесь и теперь. 1992. № I. 88.
И мы должны уметь слышать эти тексты сознания {язык самого сознания), медитировать над ними.
Психоанализ же, напомню, имеет дело с патогенными сцеплениями, расщепляемыми в новом сознательном опыте, во вспыхивающей жизни сознания.
Итак, нашему восприятию вещей, возвышенным или достойным состояниям, нашему пониманию предшествует (структурно, феноменально, а не реально) жизнь сознания. Мы внутри нее можем понимать и воспринимать вещи и явления, она в нас продуцирует, инициирует мысль или понимание.
Это то, что в нас, но более нас. Оказывается, даже простой акт восприятия чего-либо не происходит просто по желанию или простым продолжением наших психологических способностей.
Он опосредствован понимательной материей жизни сознания (эта мысль на религиозном языке выражена утверждением, что в начале было Слово.
Это и есть символическое утверждение о том, что без понимательной материи Слова невозможна человеческая жизнь как человеческая.
Жизнь сознания (феноменальная материя языка, или «первичный синтез»- И. Кант) в определенных условиях может быть затруднена, или даже невозможна. Таким средством разрушения понимательной материи языка выступает идеология, делающая как раз невозможной вот это понимательное пространство индивидуального усилия мысли и чувства, лишая человека возможности понимать самому, переживать свои чувства и вообще проживать свою жизнь.
В XX веке в связи с феноменом идеологических государств оказалась проблематичной сама человеческая жизнь как индивидуальное усилие, творчество, осуществляемое на свой страх и риск, вне предуготованных образцов и рекомендаций.
Последнее утверждение не отрицает нормативные утверждения и традиционные положения, но вводит неустранимый момент невыводимости из норм и правил человеческого усилия по воссозданию на своих основаниях того, что казалось бы можно было просто позаимствовать из имеющихся образцов.
Идеология как раз и разрушает понимательное пространство индивидуального (самоличного) усилия, пространство чувствования, пространство кристаллизации мысли, лишая человека бытийного расширения, внутри которого только и воссоздается норма или традиция.
Традиция — это воссоздание в точках индивидуального усилия пространства понимательной материи, внутри которойкристаллизуются структуры, позволяющие длить традицию.
XX век — век разрушающегося бытия и съёживающейся понимательной материи языка. Вот почему в культуре не ослабевают попытки уйти от края пропасти саморазрушения человека, а вся современная философия и культура прежде всего имеет анти-идеологическую направленность, осуществляя классическую задачу «очищения сознания», но уже от идеологических напластований.
Коротко сформулируем выводы 3 главы «Вызревание «расширенной» онтологии сознания в неклассической науке:
• Философия невозможна без специального (косвенного, символического) языка, языка продуктивных тавтологий (онтологических уравнений т.е. очень «сбитых», «спрессованных» утверждений, требующих процедуры разворачивания, распаковывания, помысливания), с помощью которого проясняются трансцендентальные основания научного знания. Опираясь на него, Галилей, Декарт, Бэкон, Кант сформулировали основные принципы классической онтологии сознания: принцип понятности, принцип пространственности (вещест венности и материальности), принцип рефлексии (принцип cogito).
• Вместе с тем классическая онтология ума (классический идеал рациональности) не охватывает гуманитарную сферу (неокантианская формула о раз-214 личении естественных наук и наук о духе была лишь неудачной попыткой подступа к проблеме создания новой онтологии сознания), не может объединить в одном гомогенном дискурсе научные (физические) явления, явления жизни и сознания. Подобная задача создания однородного языка описания для явлений физического ряда и феноменов сознания возникла в лингвистике, этнологии, психологии, социальной теории.
Вот почему актуальна задача построения расширенной, неклассической онтологии сознания, контуры которой в данной работе лишь обозначены. Для этого мы обращаемся к «нетипичным» (неклассическим) теориям - квантовой механике и психоанализу, внутри которых проступают моменты новой онтологии ума.
• Неклассические теории - это теории как бы «для одного случая», теории индивидуальных явлений. Но это именно теории, смысл которых в продуцировании нового сознательного опыта. И тогда не имеет смысла сохранять перечень каких-то несуществующих предметов и операциональных понятий, с помощью которых этот опыт жизни сознания стал возможет и была разрешена метафизическая (экзистенциальная) задача укоренения человека в мире (в данном случае, в качестве познающего).
• Неклассическая онтология сознания во многом зависит от воссоздания языка продуктивных тавтологий и практики создания таких текстов, внутри которых возможен новый опыт жизни сознания. Вслед за Декартом, Кантом, Гуссерлем, Хайдеггером, Сартром, Мамардашвили мы считаем, что это феноменологический (онтологический!), или непредметный, язык описания.
• Можно говорить о вызревании новой, многомерной методологии научного познания, основанной на принципах нелинейного мышления, полифундаментализма, дополнительности и понимания сознания как космологической константы.
• В «процессе наблюдения» в квантовой механике атомный объект неразрывно связан с прибором наблюдения (постулат кванта действия), хотя они принадлежат к разным мирам. Атомные объекты - «жильцы» микромира, а приборы наблюдения - макрообъекты. Первые как бы проецируются на макромир с помощью приборов. Причем проекции различаются в зависимости от характера приборов. Эмердженция связи микрочастицы и прибора (то, что называется квантовой целостностью) необъяснима в рамках самой квантовой теории, но вполне понятна, когда проясняются онтологические (трансцендентальные) кристаллизации наблюдения. Самой процедурой наблюдения мы приводим в действие некие основания, которые проявляться тем, что мы что-то наблюдаем, а что-то нет.
• Для экспликации онтологических (трансцендентальных) оснований наблюдения вводится основное феноменологическое различение: содержания наблюдения и аюпа наблюдения. Содержание наблюдения связано с воспринятостью действительного положения дел, тогда как акт наблюдения (само событие воспринятости) связан с неким полем восприятия, или некой сферой жизни сознания, внутри которой познающий «держит себя» в качестве познающего.
• Сфера жизнь сознания, переводящая отдельные акты наблюдения в универсальную и общезначимую размерность, как некая первичная форма имеет «верх» - принципы и постулаты разума и «низ» - пространство и время. Атомный объект является следствием «события наблюдения» (включающее взаимодействие прибора наблюдения и исследуемого объекта), включающее «вспыхивающую» трансцендентальную размерность первичной формы. Пространство и время как непосредственные различительные формы суть чувственные телесные системы отсчета, позволяющие понимать микрообъекты и продуцировать относительно их общезначимые утверждения. Возникла задача включения явлений сознания в физические утверждения о микромире.
• Введением допущения о бытийствующем сознании, которое изначаль но двоично (состоит из идеальных и чувственных различимостей мира), вводится представление о новой, неклассической рациональности, внутри которой возможно описание в едином гомогенном изложении явлений физического ряда и феноменов сознания.
• Одним из первых, кто столкнулся с проблемой введения сознательных явлений в сферу объективного исследования был 3. Фрейд. 3. Фрейд понимал сознание как многослойное образование, имеющее некое ядро, необходимым элементом которого является дискурс о нем с помощью непредметного языка. Фактически, предметом его анализа было абсолютное, структурное ядро сознания. Стремление 3. Фрейда научно описать явления сознания привело к созданию теории неклассического типа, существенная часть которой имеет символическую природу. Смысл психоанализа в расщеплении патогенных образованийсознания в новом опыте жизни сознания.
Спаасибо,что дочитали. Возвращайтесь.
P.S. Можно подписаться)