Август тысяча девятьсот сорок первого года. По всей Белоруссии гитлеровские оккупанты истребляют евреев. Город Быхов – не исключение. Старый замок становится пунктом сбора для «переселения» местных евреев. А вскоре в окрестностях города грохочут пулеметы…
Прошло более семи десятков лет. Казалось бы по невинным жертвам выплаканы все слезы, им поставлены все памятники, а изуверы, устроившие ад на Земле, давно горят в настоящем аду.
Однако сын мальчика, некогда чудом выжившего, в кровавой мясорубке, убеждается в том, что эхо далекого августа все еще звучит в умах и сердцах.
Семен Багров читает записки отца лишь в 2015-м. Призраки прошлого оживают, обретают плоть и кровь. Оказывается, что последняя точка в истории уничтожения евреев Быхова еще не поставлена. Жертвы продолжают взывать о мщении, а палачи все еще пытаются уйти от справедливого возмездия…
***
Утро выдалось чересчур хмурым даже для осени. Дождь, барабанивший по крыше, к семи превратился в полноценный ливень. Выходить из дома было неохота, но после пары чашек крепкого кофе, я созрел для путешествия. Ливень ливнем, а мне требовалось всего лишь дойти до машины и укрыться от непогоды в салоне.
Вышло не очень. Кто-то наверху не пожелал, чтобы я отправился в путь на своей старенькой «хонде». Я начал понимать это после того, как не получил ответа на поворот ключа в замке зажигания. Вторая и третья попытки тоже не дали результата – вместо бодрого урчания двигателя, из-под капота доносилось лишь недовольное кряхтение. Какое-то время я сидел в машине, наблюдая за косыми струями ливня, бьющими в лобовое стекло.
Отложить поездку до лучших времен? Встреча ведь ждала больше семидесяти лет, так почему бы не подождать еще день-два? Ничего ведь не изменится.
Запасшись этим оправдательным вердиктом, я взял с пассажирского сиденья приготовленный в дорогу пакет, вышел из салона, хлопнул дверцей и… Отправился на автовокзал.
Ливень начал затихать еще до того, как я добрался до поворота. Еще через пару минут небо, выдавив из себя последние капли, прояснилось, а из-за туч выглянуло солнце. Робко и неуверенно оно отразилась в лужах, а затем превратило их мутную, коричневатую жижу в расплавленное золото.
Я шел по улице, которая в былые времена была центральной, поскольку проходила мимо церкви. Со временем улица утратила большую часть своей значимости и теперь стала рядовой – одной из дорог райцентра, на асфальтирование которой власти все никак не находили денег.
Может, благодаря этому она и сохранила терпкий аромат прошлого. Новые хозяева успели обложить дома довоенной постройки белым кирпичом и облагородить крыши металлочерепицей. Однако прошлое все еще пыталось выглянуть из-под налета современности и заявить о себе. Мелкие, почти незаметные детали напоминали о прежних домовладельцах. Ажурная резьба оконных наличников, давно вышедшие из моды ставни с массивными стальными крюками и сердечки, прорезанные в досках фронтонов…
Я помнил, как отец, ведя меня за руку по этой улице говорил:
- А вот в этом доме жил…
Далее следовали имя и краткий рассказ о семье Абрама или Соломона. Иногда с подробностями. Веселыми и не очень. Чаще – последнее.
Мальчиком я не думал о том, куда подевались Абрамы и Соломоны. Повзрослев, узнал – они не покидали родных мест. А если и ушли из своих домов, то недалеко. Одни в Гоньков ров , другие – в глубокие траншеи у деревни Воронино , третьи – на пустырь у аммонального склада в Сапежинке . Ушли вместе с женами и детьми. Вместе со своими радостями, болями, воспоминаниями, переживаниями… Быхов перестал быть еврейским местечком всего за пару недель и с тех пор время понемногу стирало память о его коренных жителях.
Возможно, оно успешно справилось бы и со следом, оставленным в судьбе моей семьи одним человеком. Но этого не позволил сделать мой отец, который был обязан этому человеку жизнью. Папе, правда, не довелось рассчитаться с долгами до конца. Теперь платить по счетам придется мне, его наследнику.
Что я чувствовал, взяв на себя эту роль? Не знаю. С одной стороны мне, как журналисту было очень интересно прикоснуться к истории. Тем более, что она касалась меня лично. С другой - приходилось ворошить воспоминания, покрытые не толстым слоем пыли, а целым пластом слез и крови.
Однако, хотел я этого или нет, но повествование нуждалось в эпилоге, а предложение – в точке. Желудевый Человечек должен был встретиться со своим создателем. Не случайно же эта хрупкая игрушка, которая по логике должна была давно рассыпаться в труху, хранилась столько десятилетий.
Занятый своими размышлениями я даже не заметил, как оказался на привокзальной площади. Еще одно знаковое место. И для города, и для меня.
Водонапорная башня из красного кирпича, некогда предназначавшаяся для заправки паровозов водой, помнит генерала Деникина, который начинал отсюда свое путешествие на Дон.
Не забыла она и быховчан, уезжавших на работу в Германию. Именно уезжавших, а вовсе не угнанных. Вопреки расхожему мнению, отъезд, согласно рассказам очевидцев, был для многих способом приобщиться к европейской культуре, поучиться у немцев результативно работать и жить так, как положено жить в двадцатом веке.
Не было ничего удивительного в том, что добровольцев, желающих уехать в Германию, хватало и провожали их не стенаниями-рыданиями, а бодрым маршем, в исполнении оркестра.
М-да. Случалось и такое. Хотим мы этого или нет, а случалось. Война, как и все в нашем несовершенном мире, не делилась лишь на черное и белое. Так сказал мне недавно мой не очень-то хороший знакомый и я согласен с ним. Больше всего в ней было как раз-таки серых оттенков.
Что до меня, то с этого вокзала я уехал в восемьдесят шестом, когда мои друзья и знакомые начали один за другим умирать от онкологических заболеваний. Уехал? Нет, пожалуй, сбежал, в надежде на то, что всаднику по имени Мор, восседавшему на бледном коне, за мной не угнаться.
На какое-то время мне действительно удалось сбить его со следа. Но всадник апокалипсиса отыскал меня, чтобы отобрать самое дорогое. Так что никого своим отъездом я не обманул. А теперь вот вернулся сюда и наверное останусь здесь, рядом с могилами близких. С Быхова все началось, им, скорее всего, все и закончится.
Зал ожидания автовокзала был пуст. У окошка кассы – только старушка в теплой безрукавке, с наброшенным на худенькие плечи пестрым платком. С большой сумкой в руках. Была у детей, а напоследок накупила продуктов.
Услышав мои шаги, бабка оглянулась, но рассмотреть незнакомца ей помешала кассирша, успевшая выдать билет и отсчитать сдачу.
Старушке пришлось возиться с кошельком, а я тем временем поздоровался с кассиршей и назвал пункт назначения. Девушка за стеклом бросила на меня недоуменный взгляд. Наверное, деревня, в которую я собрался, не пользовалась большой популярностью среди пассажиров. Мне пришлось повторить название маршрута.
Получив билет я вышел на улицу. Судя по тому, что бабка стояла на четвертой платформе, она была моей попутчицей.
В ожидании автобуса, достал из кармана пачку «Уинстона», закурил, полюбовался бронзовой скульптурой студента со связкой книг и прощающейся с ним девушкой в старомодном наряде.
Композиция «Встреча-расставание» появилась на привокзальной площади Быхова недавно. Одновременно с аккуратными скамейками, симпатичными фонарями и новенькой тротуарной плиткой.
Площадь стала красивее и чище, но утратила свою индивидуальность, сделалась безликой. Такие же, унифицированные-стандартизированные площади и здания я видел в других райцентрах Могилевщины, где бывал по своим журналистским делам.
Хорошо это и плохо? Ностальгия ли это по славным временам или ворчание шестидесятидвухлетнего брюзги-вдовца, которому уже ничего не мило? Возможно, и то, и другое. В последнее время мы часто перебарщиваем с новоделами, в ущерб истории. Экономим деньги. Реставрация ведь обходится куда дороже нового строительства. С другой стороны время не стоит на месте. Мы стареем, а все вокруг нас становится моложе. И процесс это также необратим и закономерен, как восход солнца.
Громко хлопнула дверца автобуса. Это водитель занял свое место. Описав лихой полукруг, автобус резко затормозил у четвертой платформы. Я поднялся по ступенькам вслед за старушкой. В салоне уже есть один пассажир. Рослый мужчина в брезентовом дождевике садиться не собирается. Обхватив лопатообразной ладонью поручень, он остается стоять рядом с водителем.
Такой ход скоро становится понятен. Пассажир с дождевике намерен поболтать с шофером.
Под разговор о втулках, коленчатых валах и бардаке в сельхозкооперативах, мы выехали из города. За окном замелькали дома, сараи, огороды, навесы автобусных остановок.
Я пытался размышлять о чем-нибудь нейтральном, но так и не смог сосредоточиться на детях, которые играли на обочинах, велосипедистах, мчащихся по своим делам, коровах, мирно разгуливающих по лугам.
Достал из пакета планшет, чтобы дочитать последнюю главу отцовской книги.
Мысли мои постоянно возвращались к забытой Богом вымирающей деревеньке и одиноком старике. Ему – девяносто два. Он получает маленькую пенсию. Чтобы сводить концы с концами плетет корзины. В таком возрасте это занятие – не из простых. Наверняка деда плохо слушаются пальцы, а ослабевшее зрение не позволяет с первого раза попадать прутиком лозы в нужное отверстие.
Он не ждет никого в гости и мало с кем поддерживает отношения. Как примет он меня, незнакомца, который принесет ему весточку из далекого сорок первого? Поверит ли мне? Разглядит ли в моем лице черты чернявого мальчугана Борьки, с которым расстался у заваленных трупами траншей?
Девяносто два… Он, вообще, может ничего не вспомнить. Тогда мне придется убраться восвояси вместе со своим коньяком и Желудевым Человечком. А история, которую я так жажду закончить, будет иметь весьма печальный финал.
- Мужчина. Мужчина! Ваша остановка!
Водитель, обернувшись, смотрит на меня. Я даже не заметил, как вышла бабушка и мужик в дождевике.
Остается только вскочить с места. Буркнув «извините», я вышел из автобуса. За спиной, с шипением, закрылись дверцы.
Асфальт заканчивался прямо у остановки, а к деревне вела проселочная, чуть подсыпанная щебнем дорога. Первое, что бросилось в глаза – памятник на обочине. Окруженный высокой травой штакетник. Внутри - скромный обелиск. В серую основу вделана мраморная доска с имена жителей деревни, не вернувшихся с войны. У подножия памятника две искусственных гвоздики.
Зачем тяну время? Почему старательно читаю каждую фамилию? Того, кто мне нужен, здесь нет. Он жив. Он совсем рядом. Достаточно войти в деревню и отыскать нужный дом.
Я вдыхаю полную грудь воздуха и выхожу на дорогу. Метрах в ста у колодца стоит женщина в синем халате. Рядом мечется здоровенная рыжая дворняга. Чуть дальше припаркован ярко-красный автомобиль. Кажется, «форд». В деревне есть люди. Если она и вымерла, то не до конца. Отступать поздно. Я иду к женщине у колодца. Дворняга, наконец, замечает постороннего. С лаем бросается ко мне, но в паре метров останавливается и молча наблюдает за тем, как я прохожу мимо. Женщина оборачивается, а я улыбаюсь и киваю. Хочу задать самый обычный вопрос, но чувствуя себя так, словно собираюсь спрыгнуть с парашютом. А тут еще и солнце. Оно вдруг выпрыгивает из-за серых туч и на мгновение меня ослепляет.