Иоки удивилась. Но сомнений не было. Этого дня ждала она долгие годы свои. Назвать ли их тоскливыми? Нет, Иоки не согласна. Она увидела как изменился мир, увидела детей своих, и внуков — фотографии . Она смеялась с подругами и пела на свадьбах. Зажмуриваясь, откусывала кончик и, не жеманничая, подхватывала пальцем гуакамоле из миски. И всё же всю́ жизнь свою, начиная с двадцати двух лет, она ждала этого дня.
Всю жизнь казалось ей, что она слышит дыханье океана. Казалось, что войдет она в соседнюю комнату и увидит глиняные стены, деревянный ящик, на котором как на столе лежат головки чеснока и стоит глиняная плошка и бутылка из тыквы.
Она шла и... Светленькие обои, кровать, телевизор... Муж смотрит сериалы. Рябит экран... Шипит... Пахнет пеной для бритья, хлоркой и табаком.
"Не люблю," — поясняла она детям нежелание прокатиться к океану. А за плечом, казалось, стоял кто-то и с усмешкой качал головой. Она не держала дома глиняной посуды, даже циновки у нее были каких угодно расцветок, кроме терракотовой. Этот цвет принадлежал другой Иоки, той, что в двадцать два года вошла в дом шамана рядом с океаном.
Она хотела знать судьбу и ее судьбой оказалось жить в этом мире, как в зале ожидания. Иоки узнала это сама, без помощи Того... Правда, понадобилось прожить жизнь.
И сегодня она удивлялась... Дом был цел. Теперь он стоял вплотную к воде.
Тот запах водорослей и простора, что раньше намеком сквозил меж глиняными стенами, пропитал его как сироп коврижку. Груда циновок в углу, где обычно лежал, полузакрыв глаза Тот, стала твердью, сцементированной пылью времен и солью океана. Она выглядела жертвенным камнем.
Ящик сместился левее, и причудливые рисунки морской соли вывели на нем чеснок и дольками, и головками, и невиданные белые цветы.
Она метнула глазом в угол рядом со входом, туда, где обычно висели ветви физалиса: паутина. А паука нет. Хозяин ушел, не прибравшись: в сети были видны пустые оболочки насекомых...
Иоки покачала головой. Она сама такая же. Тело, из которого выета жизнь. Но сегодня она возродится. Тот обещал ей это. Он назначил день. Было так...
Она смотрела на физалис в углу, а он говорил. Говорил, что душа наша находится в оболочках, которые должны прожить свои жизни, прежде, чем дать душе свободы. Она смотрела на физалис: ягодка — душа, вокруг оболочки. Сначала плотные и зеленые, такие, что не позволяют увидеть душу. Потом яркие и зовущие, в них душа проглядывает для тех, кто этого хочет ... А потом тонкая паутинка, которая кажется домиком души, но на деле — дунь и облетит, подарив ягодке свободу...
Иоки перевела взгляд на Того, кто обещал людям судьбы. И был ее судьбою. Она поняла это сразу, как впервые увидела сидящего на ворохе циновок сутулого человека. В деревне называли Того стариком. Мать так и сказала Иоки: "Отнеси старику подношение, спроси судьбы своей." А ей и спрашивать не пришлось. С того раза и бегала она к Тому без повода. А подношения несла.
Над ней уж в деревне потешались. Звали вдовой шамана. Мать даже перестала стыдить Иоки и взывать к разуму. Без толку речи против шамана вести. Только пытливо поглядывала на талию дочери. А она каждый день приходила в этот домик на берегу. Приносила лепешки и мясо. Фасоль. И чеснок. Он просил чеснока, больше ничего. А накануне двадцать третьего Дня рождения Иоки завел этот разговор. Про свободу и телесные оболочки. Душа его танцевала на угольях, озаряя отсветами выцветшие глаза и всё жилище. Праздновала скорое освобождение. И вовсе не жалела Иоки, душа которой, спрятавшись под слоем жилистых плотных зеленых оболочек, рвалась соединится в танце.
Тогда Тот, кто обещал людям судьбы, велел Иоки уезжать из деревни. Выходить замуж и рожать детей. Зажмурившись, откусывать халапеньо и не делать гуакамоле слишком жидким.
А ещё не вспоминать о нём. Не вспоминать, пока не настанет день.
Вот этот день. День, когда он вернётся к Иоки. Вернётся сюда, в свой дом.
Она выполнила всё. Она забыла имя Того. Она не помнила, зачем ей понадобилось именно сегодня сесть в автобус и поехать в сторону родной деревни. Она не понимала, зачем побрела к берегу океана и зашла в этот утлый домик у самой кромки воды.
На полу валялась бутылка из тыквы. Иоки взяла её в руки. И вспомнила.
День шел к закату, ничего не случалось. Только шепот волн становился громче, в нем угадывалась праздничный ритм танца. Большим барабаном волна била в стену и брызгами флейт разлеталась вокруг Иоки. Она подошла к циновкам и прилегла, закрыв глаза и покачивая головой в такт музыке. Тьма заполнила дом соленой водой, смывая годы усталости и беспамятства...
Глиняные стены растворялись в бирюзовом сиянии под мерные удары барабана и рокот труб... Мелодия извивалась мощной змеей, и стены дома, казалось, рассыпались от аккордов и акцентов. Когда музыка достигла самой высокой ноты, истонченная оболочка души Иоки треснула и разлетелась, отпустив ее на встречу с судьбой.