Удивительно работает человеческая память: старики помнят то, что случилось с ними в глубоком детстве, и забывают то, что случилось вчера.
Однажды я со своим учителем из художественной школы пережидала дождь после занятия. Это был человек в почтенных летах – достаточно почтенных, чтобы терпеть акварель на классном потолке и разрешать есть виноград из натюрморта.
Он родился в 1929 году, пережил войну – точнее, отправился на нее солдатом и вернулся живым. С тех пор он почти всегда ее рисовал. Война была лейтмотивом во многих его работах – спустя годы я все еще помню сражения на воде, горящие корабли и лодки, залитые синей гуашью.
И вот мы стояли под козырьком школы, ждали, пока утихнет ливень. Сначала он посетовал на погоду, а потом – не знаю, как – стал рассказывать, что на углу, где сейчас почта, до войны была школа.
Что это было маленькое деревянное здание на пыльной дороге, окруженное сиренью, и что дети бегали без обуви. А однажды на переменке случилась беда: мальчик Саша Алеханов, сын местного плотника, споткнулся и упал глазом на деревянный сучок.
Учитель помнил все в деталях: как звали парня лет 60 назад, почему он упал, что было после. Тогда я этому очень удивилась, но позже поняла – к концу жизни для нас более реальными становятся вещи, случившиеся полвека назад, чем то, что есть здесь и сейчас.
Оно и понятно – прошлое всегда овеяно сладкой ностальгией, которую можно баюкать в памяти сколько угодно. Даже боль становится иной.
Пример тому – случайный попутчик, которого я встретила, возвращаясь из травматологии. Это был неизвестный старый дедушка, который тут же не преминул вступить со мной в беседу. Но так как я смущаюсь болтать с незнакомцами, говорил в основном он.
О чем? Конечно, о прошлом. О том, что реальнее, чем серая «ауди», в которой мы ехали, чем все на свете.
Он рассказывал, что когда был на войне, у него были черные усы. Еще – что однажды его взвод попал в окружение, многие погибли, а его самого контузило. Очнулся он в трупной яме, куда немцы сбросили тела убитых. Стояла ночь.
«А я был ранен, но пополз к своим. А где свои? Ничего не видно. Ползу себе и ползу, а рука перебита, снег идет. Так и выполз потихоньку», - говорит и улыбается.
Но я-то уже знаю, что даже самые страшные вещи за пеленой лет становятся лишь воспоминанием. Война, боль, голод, смерть – то, о чем потом мы скажем «да, так было», рассказывая историю кому-то в машине, и улыбнемся.
