Автор: Ася Кревец
Как о «кружащейся женщине» Востока, «майе, которая создает иллюзию своим танцем» говорит Юнг об Аниме, самом, пожалуй, загадочном своем архетипе. Когда Юнг пишет об Аниме, кажется, что он сам опьянен или объят трепетом и страхом перед ее властью.
Но Анима лишь часть архетипа, который звучит как Анима/Анимус и постичь который еще сложнее, чем архетип Тени, но в чем-то они имеют некоторые сходства. Тень формируют в нас моральные установки родителей (именно они заставляют нас что-то в себе отрицать, подавлять). Говоря словами философа В.И. Овчаренко, «по Юнгу, анима и анимус первоначально скрываются под маской родительского образа и проявляются незавуалированно с наступлением половой зрелости» . Откроем наш роман на сцене первого знакомства Гарри с Герминой, чье имя вначале не названо, и мы увидим упоминания о матери нашего персонажа. Его новая знакомая, слушая историю с профессором (от которого Гарри убегает сам не свой) выдает следующую сентенцию:
- Но там не оказалось бы мамы, чтобы утешить и выругать глупого мальчишку. Ну, Гарри, мне тебя почти жаль, ты еще совсем ребенок.
Особенно примечательна фраза: «Она и правда вела себя со мной как мама. Но временами я видел, до чего она красива и молода». (Тот самый «родительский образ» вместе с привлекательностью противоположного пола). Как бы с целью еще больше подчеркнуть их характер отношений в определенный момент как отношения между взрослым и ребенком звучит фраза: «Она взглянула на меня строго и назидательно, как какая-нибудь шестидесятилетняя гувернантка». (Гессе будто доводит юнговский архетип Анимы до абсурда). Укажем, что в другом месте Гермина говорит с Гарри «совсем по-матерински» или у нее «такой низковатый, добрый голос, материнский голос».
Есть еще некое отдаленное сходство Анимы (и Анимуса) с Тенью. Согласно формулировке психолога Робертсона, «Мы воспринимаем Тень как нечто совершенно отличное от нас, абсолютно «другое» <…> На стадии Анимы/Анимуса мы вновь испытываем нечто противоположное себе. Однако на этот раз, погружаясь все глубже, уже не оглядываемся назад; для ощущения целостности нам необходимо дополнение». Но если Тень заставляла нас оглянуться на то, что мы вытеснили из своего сознания в детстве, то Анима/Анимус уже проявляется в отношениях с партнером (мужчиной, женщиной), с тем, кто становится нашим дополнением и второй половиной. Анима проявляется у мужчин и является отражением в их психике женского начала (аналогично Анимус проявляется у женщин и представляет собой отражением в их психике начала мужского). Причем в данном случае, цитируя Робертсона, «те черты, которые прежде относили исключительно к противоположному полу, свойственны и нам самим», ведь Юнг был убежден в том, что «мужчины воспринимают свою душу как женскую, а женщины – как мужскую». Итак, применительно к Аниме речь идет примерно о такой модели: мужчина с чувством смотрит на женщину и видит в ней не только нечто женское, связанное с его матерью и ее напоминающее, но и часть своей собственной души. То есть он словно смотрит на себя в зеркало, возникает своего рода эффект отражения. (Ричардсон замечает, что то же и с юнговской Тенью: смотрим на нее, как на чуждое нам, но она оказывается частью нас, тоже отражением нашей собственной психики).
Все это прослеживается в романе. Вспомним слова об Аниме как о чем-то противоположном себе. Именно так и говорит Гарри о своей знакомой:
- Ты все знаешь, Гермина! – воскликнул я удивленно. – Все в точности так, как ты говоришь. И все же ты совсем иная, чем я! Ты моя противоположность, у тебя есть все, чего у меня нет.
Заметим, Гермина все знает о Гарри так, как если бы она была им самим или была его отражением. В романе действительно постоянно возникает образ зеркала. «Как же ты, ученый господин, не понимаешь, что я потому тебе нравлюсь и важна для тебя, что я для тебя как бы зеркало, что во мне есть что-то такое, что отвечает тебе и тебя понимает?» - спрашивает Гермина. Гарри в своих размышлениях ловит себя на том, что ее лицо «и в самом деле было… <для него> каким-то волшебным зеркалом».
Итак, Гермина является зеркалом Гарри, его женским отображением (при этом сама она, чтобы стать таким зеркалом, неизбежно наделяется мужскими чертами). Но ведь, по Юнгу, и в самой Аниме, как женской части мужской души, есть и мужская часть, ее дополняющая, внутри которой также содержится женская и т.д. Корни подобной модели уходят в китайскую мифологию и философию (вспомним известное изображение инь и ян с белой точкой внутри черного полукруга и черной точкой внутри белого полукруга, когда женское оказывается не чисто черным из-за примеси мужского, белого, а мужское – не чисто белым из-за примеси женского, черного). Приведем формулировку Ричардсона, точно отражающую это непростое явление: «Анима и Анимус определяются не столько конкретными чертами, установленными на все времена, сколько дополняющим (комплементарным) характером отношений между мужчинами и женщинами».
Так Гермина, с одной стороны, предстает Гарри очаровательной и женственной, когда он видит «красивую бледную девушку в тонком, с глубоким вырезом бальном платьице», она «очень нравится». Когда он видит Гермину на балу, «ее взгляды, слова, жесты дышали всей прелестью женственности». Тогда же она околдовала Гарри любовной игрой, которая превратила его мир в праздник, «безумный, фантастический рай». Недаром Юнг писал, что Анима соответствует «материнскому Эросу», ведь «сознание женщины характеризуется … соединительным качеством Эроса», а именно ощущение единения, слитности и целостности было главным ощущением бала. С другой стороны, Гермина как отражение Гарри предстает одновременно и симпатичным юношей. По крайней мере, такой она видится Гарри. Приведем отрывок с угадыванием имени, который начинается с реплики Гарри:
– А теперь мне пора наконец узнать твое имя.
Она поглядела на меня молча.
– Может быть, ты его угадаешь. Мне было бы очень приятно, если бы ты его угадал. Ну-ка, посмотри на меня хорошенько! Ты еще не заметил, что у меня иногда бывает мальчишеское лицо? Например, сейчас?
Да, присмотревшись теперь к ее лицу, я согласился с ней, это было мальчишеское лицо. И когда я минуту помедлил, это лицо заговорило со мной и напомнило мне мое собственное отрочество и тогдашнего друга – того звали Герман. На какое-то мгновение она совсем превратилась в этого Германа.
– Если бы ты была мальчиком, – сказал я удивленно, – тебе следовало бы зваться Германом.
– Кто знает, может быть, я и есть мальчик, только переодетый, – сказала она игриво.
– Тебя зовут Гермина?
Гессе находит интересное художественное решение. Гермина – это другой человек, отличный от нашего персонажа и в то же время она часть и отражение его души, которая, если следовать психологии, всегда родом из детства. Поэтому она как детское воспоминание, «ребенок», своего рода символ детства персонажа (то есть друг его детства) и она же двойник Гарри, и эта способность к двойничеству, к зеркальному отражению заложена в их именах (Гарри – Гермина). Заметим, на балу Гарри прямо обращается к Гермине именем «Герман». В Гермине в самом деле есть мужское, недаром она зеркало персонажа (то самое, что также лежит в Аниме, если присмотреться, и о чем речь шла выше), мужское, которое Юнг называл «отцовским Логосом», то есть «познавательная способность». Гермина сравнивает свои переживания по поводу святых с тем, что испытал Гарри, но она словно способна мыслить глубже него: «Но тем не менее я знаю, что и мой образ Спасителя или Франциска – это всего лишь образ какого-то человека и до прообраза не дотягивается, что самому Спасителю мой внутренний образ показался бы таким же в точности глупым и убогим, как все эти слащавые образки». Характерна фраза Гермины, которая выражает, что она действительно своего рода alter ego Германа: «тебе надо было постараться сделать свои высокие материи понятными простой девушке. Ну вот, я хочу тебе показать, что незачем было особенно стараться. Я тебя и так понимаю».
А что означает таинственный разговор между Герминой и Гарри, их уговор о смерти? Что за страшный приказ отдала Гермина, говоря внезапно «с такой тяжелой серьезностью, с таким душевным напряжением»? (Отметим, что таких сокровенных и непростых разговоров между персонажами произошло несколько). Может, о чем-то скажет обмолвка Гермины «но я не хочу быть умной»? Итак, не была ли она тогда Анимой в чистом виде, словно лишенной разума, Эросом, который так тесно сопряжен с Танатосом? (Недаром еще Фрейд рассматривал либидо вначале как половое влечение, а после, уже в поздних работах, как влечение к смерти!) В конце книги на этот вопрос дается достаточно прямой ответ в виде размышления Гарри: «Когда Гермина однажды – вспомнил я вдруг – говорила о времени и вечности, я сразу готов был считать ее мысли отраженьем моих собственных мыслей. А что мысль о том, чтобы я убил ее, возникла у Гермины самой, без какого бы то ни было влияния с моей стороны, - это я принял как нечто само собой разумеющееся. Но почему же я тогда не просто принял эту страшную, эту поразительную мысль, не просто поверил в нее, а даже угадал ее наперед? Не потому ли все-таки, что она была моей собственной?» Если вдуматься в это изложение, следуя логике романа, Гермина действительно оказывается отражением Гарри (или его Анимой)… А может быть, она была также одной из тех фигур, которые лежали в кармане у Гарри, после того как он пытался построить свою личность? Неслучайно роковая табличка «так убивают любовью» заставила его «в отчаянии … полезть в карман, чтобы достать оттуда фигуры, чтобы немного поколдовать и изменить весь ход … партии».
Заметим наконец, что Анима, в отличие от Тени, всегда персонифицируется (воплощается) в фигуру противоположного пола (Гарри – мужчина, Гермина – женщина). Удивительно, что в художественном образе, созданном Гессе, нашло отражение столько труднопостижимых тонкостей и нюансов, которые присущи архетипу Анимы, разработанном Юнгом. Мы говорим, что Гермина – Анима. Но с тем же успехом, пожалуй, мы могли бы сказать, что на нее проецируется Анима Гарри, как это чаще бывает в жизни (так Юнг говорит о «проекции» Анимы и Анимуса, имея в виду их проекцию на лицо противоположного пола). На всякий случай дадим определение проекции словами Юнга: «… проекция это бессознательный автоматический процесс, при котором содержание, не осознаваемое субъектом, переносится на объект и таким образом как бы принадлежит объекту».
Однако, если следовать Юнгу до конца, в тексте Гессе можно увидеть еще больше соответствий. Так, по словам Юнга, относящимся к Аниме и Анимусу, «стоит возникнуть какому-либо напряжению, как эти функции, до того момента совершенно безвредные, начинают противостоять – в персонифицированной форме – сознательному уму и вести себя скорее как системы, отделившиеся от личности, или как парциальные души». (Под термином парциальные подразумевается «отдельные»). Очевидно, что Гермина предстает в романе как вполне самостоятельный персонаж.
Ричардсон, поясняя Юнга, пишет, что когда осуществляется проекция Анимы/Анимуса, мы влюбляемся. И тогда принять эту проекцию – следующая задача нашей жизни после того, как мы разобрались с Тенью. Однако проекция Анимы персонажа как будто живет как отдельная душа (Гермина), противостоит уму, в борьбе ней и собственными чувствами он совершает убийство, не сумев открыть душу любви.
Напоследок скажем, что образ Гермины оказался столь емким, что мы не можем однозначно и прямо сказать, кто она, чтобы не сузить своей трактовкой авторский замысел. Но образ этот абсолютно органично вплетается в художественное полотно произведения. Он действует на нас всей силой своей убедительности, своей энергией, скрытой в каждой черте. Гермина очаровывает нас независимо от того, знаем ли мы что-то об Аниме или нет, представляем ли мы ее второй душой персонажа, его проявлением, двойником, партнером, божественной спутницей или кем-то еще…
Ссылка на предыдущую часть: https://dzen.ru/media/zazeradio/stepnoi-volk-germana-gesse-skvoz-prizmu-psihologii-chast-3-630f369b9846372162c9b426