Я уже когда-то писала все, что помню про Диму – Черного Лукича. Но раз просят, напишу еще раз, рискуя слово в слово повторить написанное, ибо знакомы мы были, честно говоря, мало. Есть люди, гораздо более достойные писать про него воспоминания, чем я.
Познакомились довольно поздно – в самом конце 1999 года. Мои друзья тогда собрались делать самиздатский журнал «Наш неформат», и нужны были какие-то деньги на печать, - страшно сказать, долларов двести, для нас это тогда была совершенно неподъемная сумма. И вот кто-то, уже не помню кто, навел меня на человека по имени Саша Зимин. Помню, очень холодная и снежная была зима, прямо как сейчас. И вот где-то внутри этой сумрачного мороза, среди сверкающих под фонарями сугробов, я встречаюсь с незнакомым Сашей, и он прямо протягивает мне две стодолларовые бумажки. Это был какой-то невероятный, потрясающий подарок. И дальше мы идем в гости к Жене Колбашеву в уютную квартирку где-то за Новослободской, кажется. Там я и увидела впервые Лукича – уже не помню, в тот же раз или в следующий, мы потом часто бывали у них в гостях.
Женя Колбашев, известный рок-менеджер и концертный директор (почему-то у нас в стране это называется неподходящим словом «продюсер»), повстречал Сашу Зимина в своем родном Барнауле, когда устраивал некий рок-фестиваль, на котором, как водится, вылетел на крупную сумму. И Саша (без подробностей) просто физически спас его, увез в Москву, устроил, дал работу. Саша был фанатично влюблен в местный рок-андерграунд, особенно любил Башлачева, но и от Лукича, и от Умки не отказывался. Он был молод и полон энтузиазма. И вот они с Женей придумали такую историю – в глухую пору на переломе тысячелетий заново «раскрутить» Лукича. Женя вроде как стал директором проекта (все фигуранты, кроме Димы, живы, а потому прошу прощения, если что-то, как всегда, напутаю). Мы очень подружились и с Сашей, и с Женей, с удовольствием грелись в креслах и радовались еде и бухлу, но идея насчет того, что Женя будет заниматься и нашей группой, мне почему-то не понравилась. Возможно, зря: он хорошо работает, сейчас успешно катает по стране американских блюзовых звезд второй и третьей величины в сопровождении отечественных ритм-секций. Но тогда любой намек на «директора» надо мной вызывал у меня отторжение. Впрочем, как и сейчас. Поэтому я сижу тут, а не …ладно, замнем. К счастью, никто не стал настаивать.
О Лукиче, как, впрочем, и обо всем сибирском роке, я была осведомлена тогда весьма приблизительно. Я, как и многие мои ровесники, тогда давно уже не смотрела в сторону отечественной рок-продукции и не делала разницы. Думала (со смехом вспоминая свою тогдашнюю спесь), что это какой-то зверский панк для продвинутой урлы. «Да что ты, - говорили мне о Лукиче, - это же просто сказочник, добрый сказочник», - что, как можно догадаться, меня тоже не особо вдохновляло. Конечно, как и в случае с Игги Попом, личное впечатление немедленно развернуло меня лицом к явлению и поставило все на свои места.
Мы с Лукичом мгновенно побратались. То есть до резания вен и обмена кровью, как это порой делалось «в кругах», конечно, не дошло, но подружились мгновенно. Очень располагал к себе этот большой круглолицый мужик, - зачем-то с двумя смешными косичками, как у меня в третьем классе. Боря Канунников (мой муж и бессменный гитарист уже много-много лет, а тогда мы еще были вместе совсем недолго, всего каких-то два года), в отличие от меня, хорошо знал, что такое сибирский панк, и, конечно, был рад этому знакомству. Мы даже сделали с Лукичом совместное интервью, оно было напечатано в какой-то полусамиздатской рок-прессе. Оказалось, что у нас во многом совпадают взгляды на некоторые крайне важные вещи, и мы оба дивились, как же это за столько лет впервые встречаемся и разговариваем. Мысли свои он выражал четко, интересно и грамотно, на общем тогдашнем рок-фоне просто исключительно. Было несколько совместных концертов, от которых осталось смутное впечатление «угара» в самом высоком смысле, хотя не сказать, чтоб там было много народу. Всегда приятно играть на пару с кем-то, кого самой нравится слушать – а песни Лукича полюбились мне мгновенно и сильно. Я норовила вылезти на сцену и подпеть ему в каких-то ключевых местах – увы, не уверена, что сохранилась видеосъемка, хотя кто-то определенно что-то снимал.
Кстати, аудитория у нас во многом пересекалась, и была даже одна девочка (ее видно было в интернете), которая любила и Лукича, и меня, писала нам обоим и подписывалась «Черная Умка». А вот в каком это было городе и увиделись ли мы с ней вживую – не помню.
Мне очень нравилось, как Дима выступает, и я многому от него научилась. Когда он играл один, то раскачивался к концу все больше и больше, - правда, не без алкоголя, но это вряд ли важно. Пьяным он на сцене не становился, только набирал высоту. Помню выступление в одном из клубов-однодневок «Красный куб»: уже всем пора домой, метро закрывается, организаторы намекают, что пора бы и честь знать, а Дима сел на краешек невысокой сцены, народ подобрался поближе, и началось: «а вот эту еще давайте! не, лучше эту», - и самому себе в кайф поет одну за другой, все подпевают, и гламурное с виду место превращается в какую-нибудь новосибирскую кухню, и по*ую мороз, в прямом смысле слова. А если кто-то мешает, громко болтает с соседом – тут уж Дима не стесняется: «э, хорош там *издеть!» - и все дела. Вот этому я тоже научилась. И ласковому обращению к слушателям: «милые мои», «дорогие», «братцы»…
Электричество он тоже играл весьма зажигательно, хотя мне всегда казалось, что инструменты забивают ценный текст, то есть «мало голоса», и я спешила сообщить об этом музыкантам и звукачам (довольно скоро осознала свою ошибку, сейчас это «мало голоса» из публики меня неизменно бесит). Особенно нравился нам гитарист, изящный молчаливый парень с совершенно западной и в то же время глубинно-местной постановкой вопроса, очень он подходил к лукичовскому материалу. Еще такая деталь: после любого концерта, что акустического, что электрического, Дима становился насквозь мокрый, пот крупными каплями выступал на лбу, прямо тек с него, говорили, что это из-за сердца. Ну вот это «смешное сердце» его в конце концов и подкузьмило (невесело пошутила она).
В то время Дима как раз записывал то, что потом превратилось, если не ошибаюсь, в «Вересковый мед». Был в большом восторге от этой записи. Помню одну ночь после концерта, когда мы сидели у него в каком-то не самом жилом помещении (которое, очевидно, тоже снимал Саша), он только что записал песню «Солнышко в глазах» и без конца ставил демо-запись, действительно великолепную, и нам она тоже очень нравилась, но в пятнадцатый раз подряд слушать «Будет дождь…» было уже как-то сложно.
Были какие-то мегалитры перцовки (к которой лично я не прикладывалась, в отличие от Бори), но вроде обошлось без жертв. Чего нельзя сказать о самой записи (хотя и тут, забегая вперед, скажу, что завершилось хэппи-эндом). Я эту историю уже неоднократно рассказывала, расскажу и сейчас, тем более что за давностию лет никакого криминала в ней не просматривается.
Записывался Дима на студии, хорошая была студия в районе метро 1905 года, нам тоже ее как-то предлагали, но и тут я почему-то предпочла увильнуть. В какой-то момент случился у него серьезный конфликт с музыкантами и организаторами, - суть конфликта я не знаю или не помню, знаю только, что кончилось дело чуть ли не дракой, и Дима плюнул и ушел из этой студии, так и не переписав голос – остался только инструментал с так называемым «пилотным вокалом», т. е. с тем голосом, который записан абы как вместе с инструментами, на финальном варианте его положено заменять отдельным, хорошо прописанным треком. Фигурировала бешеная по тем временам сумма в 2000 долларов – столько вроде бы стоила вся запись, и за эту сумму можно было ее выкупить, то есть забрать поканалку и, раз уж не сошлись характерами, дописать вокал в другом месте. Договориться не удалось, дело заглохло, Дима переехал, если не ошибаюсь, в Питер, завел там, если не ошибаюсь, еще какую-то семью и, возможно, детей (детей у него было как-то повышенно много), компания распалась, и весь московский проект прекратился, не завершившись.
Прошло года два или три, и вот в очередной нашей съемной квартирке, на Коломенской, раздается звонок. И человек из Питера, который предпринимает очередную попытку поднять завалившуюся было карьеру Черного Лукича, спрашивает, не известна ли мне судьба этой записи. Нам ее тоже было очень жалко, всё вспоминали это многократное прослушивание: «Будет дождь…» - и горевали, что так и пропадет такая замечательная запись, и как глупо все это прервалось. Я решила попробовать. Позвонила Саше (с которым мы уже так плотно не общались) и спросила, нельзя ли забрать поканалку или хотя бы демо-диск. И через некоторое время нарисовался Саша с каким-то диском – честно говоря, не знаю, что это была за запись, голос на ней был прописан слабовато. И этот диск я привезла в Питер и передала этому человеку. Не знаю, как технически дальше обстояли дела, возможно, Дима записал голос сверху, кто-то чего-то там покрутил, подмандил – я тогда в этих делах еще меньше смыслила, чем сейчас. Знаю одно, что диск вышел, ко всеобщей радости. А значит, и моя малая капля во всем этом есть. И еще помню морозный (опять морозный) снежный день в Питере, когда пришла весть о смерти Лукича. И мы бродили с Таюшевым по частному сектору в районе метро Удельная и молча провожали димкину душу в рай.
Да, есть у меня еще одна песенка, самая короткая из всех. Она завершает альбом «Вельтшмерц», который мы писали в то время, и прямо обращена к Диме. Боря так и предлагал назвать ее – с отсылкой к Летову – «Песня для Димки». но это, наверное, было бы слишком. Вот ее полный текст:
Как за мир и за любовь, трали-вали,
Мы немеряную кровь проливали.
Воевали мы войну, тили-тили,
Всю огромную страну победили.
Спасибо большое Умке за откровенный рассказ.
Всем добра.