Мы уже писали про роль Сталина, виртуозно сыгранную Александром Кубаниным, но давайте остановимся на ней подробнее и разберём её по существу. По большому счёту, Сталин в спектакле действует в лучших традициях арлекинады старой-доброй комедии дель арте. Здесь тоже есть два главных «серьёзных» персонажа (Чаплин и Михоэлс, а в комедии дель арте - влюбленные) и два шута (Сталин и его секретарь, в комедии дель арте – слуга Арлекин и его подруга). Сталин и его секретарь существуют в нескольких сценических позициях – либо они на заднем плане фарсово и сниженно отыгрывают драматические сцены, происходящие на авансцене (самый яркий пример – сцена Лира с мертвой Корделией, которую играет Михоэлс-Витогран – и акробатические номера, которые показывает Сталин-Кубанин на пилоне), либо они беспардонно вмешиваются в основное действие, либо выходят вперёд с вставными клоунскими номерами – в комедии даль арте их называли «лацци». Сделать из Сталина что-то вроде комедийного слуги – само по себе находка. Но Крымов в своём режиссёрском прозрении идёт гораздо дальше. Его Сталин не просто уморительно смешон - он ещё и чудовищно страшен. Его попытки встрять в основное действие – это не просто нелепое хамство невоспитанного слуги – это грозное хамство Великого Хама. И мы видим, какое подавляющее действие это вмешательство оказывает на Михоэлса, сразу подрубая его крылья. Это неспящее всевидящее око, но это и рабство, коренящееся внутри, в глубине, в сердце советского человека. От этой глубочайшей несвободы Чаплин постепенно высвобождает Михоэлса, поддразнивая его, общаясь с ним, оставляя его беседовать с говорящей птицей… Этого Великого Хама Чаплин презирает, Михоэлс боится. Но он действительно страшен в своём бронированном кабинете, на стене которого висит карта огромной залитой кровью страны…
И тут самое время вспомнить, что образ Арлекина своими корнями уходит в образы чертей средневековой Мистерии. Сталин – шут, но он же и черт, могущественная злая сила. Однако и эта картина не полна. Очередной раз нахально вмешавшись в действие, Сталин предаётся меланхолическим воспоминаниям и… вдруг затягивает нежным голосом светло-печальную грузинскую песню. Это кажется невозможным – прохрипев весь спектакль – вдруг так запеть. Но что это? Усиление жуткой фантасмагории («он ещё и поёт?!») или торжество актёрского дара? Очень свойственный Крымову приём – нежданный прорыв в красоту… Когда Сталин выделывает па на пилоне – это мерзко, это отвратительно, но дух захватывает от восхищения физическими возможностями артиста. Блестяще сыгранная мерзотность всё время странно соседствует с благоговейным удивлением перед красотой и силой актёрского дарования Кубанина. И в этой красоте, в этой силе, как и в смехе – победа над ужасом и тьмой. Чудовищен Сталин – но прекрасен артист, играющий его, и эта реальность первичнее и сильнее реальности роли. Пусть и в пределах одного отдельно взятого спектакля – но всевластию хамства положен предел.