Когда Владимир Николаевич стал главным редактором «КП», я была редактором отдела культуры. Молодой и наглой. И вызвал он нас к себе в кабинет всем отделом. Наехал сразу: есть ли, сказал, в вас практический смысл? Заумности пишете всякие.
Мне было безумно страшно за свое будущее в журналистике, но я ответила: «Представьте себе люстру. Красивую люстру. Могла бы висеть лампочка, но это не солидно. А «Комсомолка» - солидное издание. Не можете позволить себе люстру, ваше право».
Я до сих пор помню этот момент, когда еще можно было нормально разговаривать с начальством. Дальше, с подачи Сунгоркина, нам разрешали делать интервью с теми, кто нам был интересен, но не «звезден». От литераторов до сценаристов или композиторов. Не важен был рейтинг, важен был престиж. Для «звезд» существовали люди из светской хроники.
Особенных идеологических расколов тогда не было. Был кайф. От работы, которая доставляла счастье, даже если я возвращалась домой к полуночи. Хотя и тогда, я помню, старожилы уже ворчали, что «Комсомолка» уже не та. Теперь на этом «старожильском» месте я, а после смерти Владимира Николаевича там окажутся очень-очень многие.
Он удивительно умел вычитывать тексты. Хотя не по должности, вроде бы. Но его поправки всегда были в точку. Или уточняющие вопросы многое проясняли. Три вещи меня всегда потрясали в нем: простота в общении, граничащая иногда с бестактностью; готовность помочь с реальной проблемой; непонятная смесь романтизма и практицизма. От первого были эти регулярные походы куда-то вдаль российскую, от второго - деловая хватка, позволившая «КП» выжить даже тогда, когда уже и телевидение меркнет перед Интернетом.
Прощайте, Владимир Николаевич.