"Старость может быть лишь покоем или бедой. Покоем она становится, когда её уважают. Бедой её делают забвение и одиночество." (В. А. Сухомлинский, советский педагог)
Сегодня я предлагаю историю Мирославы Григорьевны.
Она на себе испытала утверждение учёных людей, что Земля круглая и, если идти - идти из точки А, то в неё и вернёшься, но уже усталым, изношенным морально и физически, мало кому интересным человеком.
Смуглую, с крепкой, но без жирка фигурой Мирославу на стройке прозвали Кызымка. Она не обижалась. Пришла сюда готовым специалистом - маляром, после ГПТУ. Нравилась или нет мужчинам, не интересовалась, выйдя замуж в 19 лет.
Алексей уже отслужил и работал сварщиком на заводе. Знакомство в городском парке случилось - на танцплощадке. Видный парень оказал ей внимание, пригласив на медленный танец. А когда объявили "белый" - право девушек приглашать кавалеров, уже она его выбрала.
"Как твоё имя, дитя?"-шутливо спросил Алексей. "Маменька назвала Мирослава, а на стройке прозвали Кызымка!"- бойко ответила Мира. Чуть отстранившись, он всмотрелся в скуластое лицо девушки и решил:"Мне - Кызымочка нравится!"
Недолго гуляли. После свадьбы сняли комнату в малосемейке на двух хозяев. Год спустя, в июле, Мира родила дочку. Ей дали ласковое, созвучное месяцу рождения имя - Юлия.
Уже после выписки из роддома, тревожные проявления потребовали серьёзного обследования ребёнка. "Порок сердца!" - прозвучало, как приговор. Малышку лечили, берегли, даже прооперировали, но на четвёртом году она стала невидимым ангелом.
Так ощущала Мира, отказываясь принимать, что дочки нигде нет - она умерла. Горе и Алексею непомерным казалось, хотя врачи предупреждали о возможности такого исхода.
Кто-то в таких случаях спешит облегчить душевные страдания новым ребёнком, а Мира не решалась "предать" память дочери. Берегла игрушки, детские вещи. И выплакивала горе своё, тихонько напевая колыбельные, глядя на фотографии Юленьки.
Однажды у ворот колхозного рынка, Мира увидела нищенку - старуху в чёрном одеянии. Мелочи в кошельке не оказалось, только две трёшки. Одну и протянула старухе. Глазами, будто белой плёнкой поддернутыми, нищенка поймала взгляд Мирославы. Прошамкала:"Дай ладонь."
Мира подчинилась. Холодные, корявые пальцы ощупали каждый бугорок и линию. Наконец, изрекла:"Не пой песен умершей. Не мешай сыну родиться. Ему суждено, а ты не даёшь. Грех это. Дочь встретишь потом. Родней сына станет. Ступай."
Возмутилась, посчитала чушью, но петь перестала - память о странной старухе мешала. Сомнительное предсказание в мае услышала, а в августе в женскую консультацию обратилась с симптомами, которые с ВМС наступить не могли.
"Случилось незамеченное вами выпадение - вот и всё объяснение беременности. Вам тридцать - нормально для вторых родов, "- констатировала гинеколог. В положенный срок Мира родила мальчика весом в три килограмма. Слабенького, но без патологий.
Соседки по палате придумали сыновьям звучные имена - Станислав, Александр. Мира, посмотрев на сморщенное личико, крикнула мужу в окно:"Давай назовём его Фёдором!"
Малыш, уставая, плохо брал грудь. Педиатр убеждала перейти на менее энергозатратное искусственное кормление, но Мира выбрала давать сыну грудь каждый час, понемногу.
Феденька постепенно выправился, набрал вес и развитие его, как надо пошло. Очень кстати, муж получил однокомнатную квартиру. Через пару лет родственница любезно согласилась на обмен "по договорённости."
Не денег хотела, а дачу родителей Миры. Тогда заиметь её было не просто, а тут - обихоженная, с кирпичным домиком, банькой и место очень хорошее. С такой расстаться - только со вздохом. Но трёхкомнатная квартира (пусть и малометражка) для семьи дочери, маленькую жадность поборола.
Полетели, заспешили годы. Как жили? По рабочему - пожалуй, это самое верное определение. В будни Алексей на завод торопился, Мира - на очередной объект, согласно строительного плана. С Феденькой оставалась бабушка.
Каждый сезон брали восемь соток земли под картошку для себя и родителей. Они же взяли поливной огород и Мира, совестливо помня дачу, сама предлагала помощь. Алексей своих, деревенских, не хотел обделять подмогой. На это и тратили отпуска, выходные, отгулы.
В кино, раз в год, уже праздник! Но несчастной или обделённой Мира себя не чувствовала. Сынок - мамино сердце, подрастает. Родители, с двух сторон, без обиды на них. Муж Алёша, нет-нет, да и шепнёт на ушко: "Кызымочка ты моя!" Да ради всего этого - гору на камешки разобрать можно!
Ах, да! Было ещё кое-что. Феде третий год пошёл, когда Мира вернулась памятью к словам рыночной нищей:"И дочь встретишь. Родней сына станет." Конечно, она имела в виду "родишь." А насчёт роднее... Мирославе до сих пор снилась доченька Юля.
Просыпалась в слезах. Очень девочку себе подарить хотелось. Стали с мужем стараться в этом направлении. Но, видно, старуха случайно в её болевую точку попала, а остальное придумала, три рубля "отрабатывая." Ладно, сын тоже счастье большое.
Федя рос робким и тихим. Для матери лучше всех, а на придирчивый взгляд - низкорослый, худенький паренёк. Средненько закончил школу. Из-за недобора веса и крупной родинки на шее, армия от него отказалась.
Подался в ПТУ, но попытка стать автослесарем провалилась:. в таких коллективах обожают самоутверждаться за счёт тех, кто послабее. И куда? Знакомая предложила:
"А пусть приходит к нам в типографию. Требуется переплётчик, но возьмут и без опыта. Дадут наставника, всему научит. Зарплата сдельная, карман не оттягивает. Профессионалы на полиграфическое предприятие стремятся устроиться, и к нам очередь не стоит."
В типографии Федя прижился. Так-то он старательный и трудолюбивый был. Грубой атмосфере противостоять не умел. Прошёл год, другой и ещё три. Мира поняла, что и личную жизнь устроить сыну проблематично. Но тут уж помощницей быть не могла. Разве, что подсказала Феде быть посмелее.
К его тридцати годам всё же свершилось. В типографию устроилась девушка тоже не комсомольского возраста, разглядевшая в Фёдоре свою судьбу. Скромненько отметили регистрацию и в комнате сына поселилась жена - Тамара.
Мирославе Григорьевне она сразу не глянулась.То, что лицом рябовата - ладно. Громкая очень и с задатками командирши. Такая Федю к ногтю, пожалуй, прижмёт! Но не всё изменить можно - стала стараться ладить с невестушкой.
Месяца через три, Алексей предложил: "Кызымочка, пусть молодожёны сами по себе живут. Комнатку снимут или давай разменяем квартиру на две однокомнатные. Доплату, как-нибудь наскребём."
Но Мирослава знала, что сын не добытчик и Тамара, как съедут, примется из него вынимать душу. К тому же, похоже, она уж ребёночка ждёт. Нет, перетерпеть нужно. Денег с молодых она ни копеечки не брала, хоть и столовались вместе. И нет-нет, да совала Феде десятку.
Такие маленькие хитрости увеличивали материальные возможности Феди с Тамарой и скрепляли союз. Родив дочку, невестка стала тише и женственнее. Мягче с мужем. И сын расправил неширокие плечики. Отец из него получился трепетный и заботливый.
Внучке второй годик пошёл, Тамара за следующим ребёнком наладилась. Сынка, сияющий Федя принёс из роддома. Суеты, детского крика прибавилось. Но пожалуй, это были лучшие лучшие годы для Миры.
Растворилась в семье. Помогала невестке с детьми, хлопотала по дому. И денежку в клювике приносила, занимаясь частным ремонтом. Это ощутимым дополнением к её пенсии шло.
Алексей, тоже пенсионер, теперь работал охранником в супермаркете. По сути - собирал после покупателей тележки на улице, выгребал мусор из урн. Его это раздражало ужасно.
Жена звала его в ремонтную команду свою, но он бурчал:"Я вообще устал одним бюджетом с семьёй сына жить. И шум от них меня утомляет." Не очень прав. Это ж родные люди! А растущие организмы внуков нужно кормить, самих - обуть и одеть. Любая секция или кружок - платные стали.
А Федя, по прежнему переплётчик, работает в маленькой частной типографии, где всё от количества заказов зависит. Тамара, в какой-то момент, в клининговую компанию устроилась, но какая у неё зарплата Мирослава Григорьевна не спрашивала: неудобно.
Так протянулось ещё сколько -то времени. Алексей, съездив на выходные в родную деревню, по возвращению объявил, что баста - наработался. Увольняется и уезжает к "своим" навсегда. "А мы кто?" - опешила Мирослава.
Федя промолчал, а Тамара свёкра поддержала:"Правильно, папаша, решили. Уверена: и наша мамаша, чуть погодя, к вам присоединится." Так она называла свёкров - "папаша, мамаша," но на вы. Вежливая!
Мирослава Григорьевна не хотела в деревню, тем более на старости лет. Но зря волновалась: Алексея без жены ждали. Объяснение простое: своего дома нет, а его сестра, вдова, принимает.
Ну и расстались. Без развода, без дележа имущества. На последок Алексей удивил жену, протянув завещание на свою долю в квартире. Сказал хорошим, грустным тоном:"Пригодится, если вдруг одной ногой за порогом окажешься. Прощай, Кызымочка!"
Ну, вот что за человек! Та же Тамара прописана у родителей, там в приватизацию входит. И внуки числятся по месту материнской прописки. В жилье Миры и Алексея только сын полное право на метры имеет. И к чему городить забор из намёков?
Муж и жена не общались несколько лет. А потом, как удар кнутом, Мирослава Григорьевна узнала, что Алексей скончался и похоронен. А её даже не известили. Знакомые, имевшие родственников в той же деревне, сообщили тяжёлую весть.
Поехала на автобусе. Не упрекать и разбираться - на кладбище. Фёдор к вождению склонности не имел, а невестку просить не стала. Могила мужа находилась в "семейном клане" и, если б пожелала Мирослава "рядом прилечь," места не было.
Съела кусок домашнего пирога, запивая чаем из термоса, птицам крошек не пожалела. Поклонилась могилке мужа:"Вот теперь, прощай, Алёша." Пошла и никто не сказал вслед:"Кызымочка ты моя!"
Эх, промчалась жизнь и остаётся ждать, когда и ей, Мире, последнюю остановку объявят. Но живое к живому. Зажила дальше Мирослава Григорьевна со своей семьёй.
Уже только на пенсию. То есть, разрешила себе стать "тунеядкой." Поразмыслив, половину пенсионных денег предложила Тамаре. Та удовлетворённо кивнула:"С ваших, мамаша, станем оплачивать коммуналку."
Никто куском Мирославу Григорьевну не попрекал, но продукты покупали сообразно своим предпочтениям и готовила Тома так же, вытеснив с кухни свекровь. И вроде это неплохо - в семьдесят лет жить на готовом, но складывалось так, будто с Мирославой Григорьевной перестали считаться.
Сядут муж с женой, да детки обедать или чай пить, а бабушку не позовут. Тамара и стол кухонный так поставила, чтоб только с трёх сторон гостей принимал. Пришла, как-то Мирослава Григорьевна после прогулки, а её за мебельную стенку переселили.
В гостиной шкафы сдвинули от длинной стены и впихнули туда бабушкину кровать. Она возмутилась:
"Почему меня лишили нашей с Алексеем комнаты? Чем вам, Тамара, зал не угодил? Не проходной. Вы, как детскую устроили, столько лет его занимали."
Тамара, руки в боки, с наездом ответила:
"А с чего это вы, мамаша, должны, как королева, одна занимать спальню? Да я уже голову ломаю, как быть ещё через пару лет - дети-то у нас разнополые! Их бы по двум, меньшим комнатам расселить, а нам - опять в зал придётся. Вот только вас куда, не подскажите?!"
Впервые Мирослава Григорьевна слёз сдержать не смогла. Мужа Алексея вспомнила. Неужто близок порог?! Зима злая для неё выдалась. Сначала, оступившись на лестнице, растянула ногу.
Отлежав две недели за мебельной стенкой, выползла, наконец, подышать морозным воздухом. Не заметив под снегом лёд, поскользнулась и правую руку сломала. Невестка, с сердитым видом, повезла Мирославу в травмпункт.
Ни слова участия, ни обещания позаботиться. Молчок. Вечером, пострадавшая слышала, как Тамара сказала мужу:"Лучше бы этот старый конструктор весь разом сломался!" А сын... захихикал будто услышал, что-то забавное.
Человек ко всему привыкает. И быть лишним тоже. Стала Мирослава Григорьевна тишком жить, в одиночестве есть (будто украденное), забрасывать своё бельишко в стиралку, когда дома нет никого.
Молчала, когда Тамара громко спрашивала:"Кто не умеет после себя хорошо споласкивать ванну - пусть не моется!" Не делала внукам замечания, когда старшая громко врубала музыку, а младший так скакал на диване, что пружины стонали.
Стала чувствовать себя лет на сто и еле усмиряла давление. Сын и невестка пожелали с ней "серьёзно поговорить." Сначала в толк взять не могла: какой переезд, какая малосемейка на двух хозяев?
Оказалось, несколько лет назад Тамара, получив в наследство приличную сумму, в скромную недвижимость вложилась. Вот в неё и должна была съехать Мирослава Григорьевна.
Разговор вышел длинный и неприятный. Для всех. Потому, как "эта старая фря" поставила неожиданное условие: она откажется от своих долей в трёхкомнатной квартире, а малосемейку на неё оформят. Как положено, в собственность.
"Да вам не всё ли равно, как доживать, мамаша?" - всплеснула крупными руками Тамара. Прищурившись, будто мерзкую букашку рассматривала, Мирослава Григорьевна дала ответ:
"Да вы и в дом для стариков сдадите меня, глазом не моргнув! Хочу умереть в СВОЁМ доме. Пусть и на пятнадцати метрах. И теперь я настаиваю на переезде! А нет - разменяю квартиру к своей выгоде."
Много на бунт сил ушло. Но, в один день "сделка матери и детей" свершилась. Мирослава лишилась квартиры, но стала хозяйкой комнатки, которую ещё даже не видела.
Тут же ей пришлось написать завещание на Тамару и по её требованию. За "своё" оформление пожилая женщина платила из собственных средств. Через несколько дней после переезда у неё случился гипертонический криз и микроинсульт.
Сама себе вызывала скорую помощь (присутствие жильцов в другой комнате не ощущалось), сама собрала "больничную" сумку. Даже врач поразилась её героизму. Микроинсульт, как раз и случился по дороге в кардиологию.
Но минута её не пришла. Полегчало и позвонила Феде: очень захотелось услышать голос родной. Фёдор мать похвалил:"Молодец, что известила. Поправляйся, мама." И тишина. Зачем-то сказала:" Федюня, помнишь, как я тебе маленькому пела:"Ехали мы с Федей на велосипеде..."
И заплакала. "Мам, ты что?" "Жалко тебя, Федюня." "До свидания, ма, звони." И никто не навестил Мирославу Григорьевну. Соседки по палате деликатно делились с ней фруктами, соком. Ох, как обидно. Еле выписки дождалась.
Отчего-то обживание новой комнаты, со второго раза, далось тяжелее, чем с первого. Комнатка казалась сумрачной и давила отсутствием звуков. От тишины этой становилось жутко.
Наконец -то, объявилась хозяйка второй комнаты - молоденькая и будто не особо счастливая. Девушка едва кивала Мирославе Григорьевне, не поднимая глаз. Пожилой женщине тоже не было до неё дела.
Ощущение дряхлости души нарастало. Не хотелось готовить, гулять. Телевизора у неё не было. Старая мебель, кроме кровати, досталась от прежних хозяев, продавших жильё Тамаре. И даже шторы некому было повесить: сама на табуретку забраться женщина не решалась.
Соседка, похоже, занималась ремонтом. Потом ей привезли диван, стол, детскую тахту. "Вот только ребячьего шума мне и не хватало!" - угрюмо думала Мирослава Григорьевна.
Вскоре пришлось принять и звонкий голосок, и беготню маленьких ножек по коридору. Дочь соседки оказалась любопытной и не стеснительной.
Как-то днём, она просочилась в комнату, нарушив депрессивное одиночество Мирославы Григорьевны. Привычку закрываться на ключ женщина не нажила. И теперь пришлось обратить внимание на нежеланную гостью.
Малышка, лет трёх, кого угодно могла умилить. Голубоглазая, светлые локоны, шёлковый бант. Милашка! Но для Мирославы Григорьевны - усталость глаз. Она их даже прикрыла, чтоб девочка поняла: бабушка спит.
Какое-то движение. Кажется, уходит! Но детский пальчик ей чем-то мазнул по губам. "Что такое, маленькая негодяйка?!" "Могоженко. Облизни, вкусно." Невольно подчинилась. Действительно, ммм.
Мирослава давно мороженого не ела, считая за детское баловство. Девочка забралась к ней на кровать прямо в тапках, но ругать не хотелось. "Ешь, из блюдочка пальчиком!" Малая и старая принялись погружать пальцы в пломбир, каждая со своей стороны, и облизывать.
"Как тебя, чудо, звать?"- спросила Мирослава Григорьевна. "Лёля. А ты?" "Я Мирослава Григорьевна." Лёля на секунду замерла, открыв ротик от удивления, но нашлась:"Баба Мила?"
"Да, так правильнее. Баба Мира. А маму, как твою звать?" Девочка не успела ответить, в дверь постучали и в комнату вошла её мать. Стянув дочку с кровати, пожурила за тапки, за поедание мороженка новым способом, и очень сердечно сказала Мирославе Григорьевне:
"Извините, пожалуйста. И давайте пообедаем вместе. Я такой супчик - шулюмку сварганила! Познакомимся, наконец. Знаю, я невежливой букой казалась. Объясню! Пойдёмте, пожалуйста! Меня Юля зовут!"
от автора. С Юлей, Мирославой Григорьевной и Лёлей, мы познакомились в Дагомысе в 2008 году. Нас свёл небольшой домик на две семьи,снятый у одной хозяйки. Я думала - это бабушка, внучка и правнучка. А оказалось... Вы прочитали.
Пожилой женщине было лет 75, но выглядела бодрее. Веселенькие летние платья, соломенная шляпка. Доброе, кроткое лицо. В глазах удивление, сродни детскому - с таким маленький человек открывает мир.
На юг они прибыли на поезде. Для Мирославы Григорьевны (трудно поверить) такой опыт - впервые. Она говорила, что раньше "некогда было." И восклицала: "Ах, какая это была дорога! Столько за окном интересного промелькнуло. Жаль ехали быстро."
И от моря балдела, удивляясь, откуда взялось столько соли, чтоб его "насквозь просолить."
"Вроде вода и вода! Но другая. Ехали к Чёрному морю, а приехали к сине-зелёному. Воздух пахнет цветами, фруктами и тем же морем. Жаль верила я покойному мужу, что река Волга любого моря не хуже. А надо было побывать и Федю свозить. Но вот, с Юлей и Лёлей приехали."
Они давно жили семьёй - с заботами о Лёльке, с общим бюджетом и холодильником. Юля выросла в детском доме, не зная семьи. В качестве жилья ей определили комнатку в малосемейке на двух хозяев, но она в ней пробыла недолго.
Поступила в институт - с её статусом и неплохим аттестатом, приняли на бюджет. Но для этого пришлось в другой город уехать. В комнатку молодожёнов пустила. Они ей за год вперёд заплатили и потом проживание продлевали.
На первом же курсе влюбилась без памяти. На втором забеременела. В летние каникулы родила дочь. И что делать? Отправилась в родной детский дом. Там долго судили - рядили, как помочь своей бывшей воспитаннице.
По итогу - пока мама училась, Лёля оставалась в доме малютки, потом перевели в детский дом, где её ждали. Проживание девочки здесь считалось временным. То есть, отказницей она не была ни дня.
Отец девочки отношения с Юлей к пятому курсу закончил. Страдала, не хотела без него жить, думала забросить учёбу. Поехала туда, где находилась Лёля. Оказалось - к личному месту силы. С хорошей злостью в институт вернулась.
Доучилась без всяких амуров. Сразу дочь не забрала. Следовало расстаться с квартирантами, сделать косметический ремонт, чтоб привезти Лёльку в чистую комнату.
Откуда ни возьмись, чёрная депрессия навалилась. Страшно стало: вдруг на работу без опыта не возьмут? На частный детсад денег нет, а в обычный - очередь, и где её занимать - неизвестно. Даже мелькала мысль куда подальше сбежать.
В этом настроении на соседку-старуху ей смотреть не хотелось. Но привезла Лёлю и та, "пломбирным пальчиком," превратила угрюмую бабку в милую "фею - крёстную."
Вскоре "баба Мила" (девочка звук "р" не выговаривала), на добровольных началах, взяла на себя заботу о Лёле. Юлию, приняли в очень выгодное место, но всего на полгода: ровно столько оставалось до выхода из д/о штатного бухгалтера.
И этого старта оказалось достаточно: девушке дали хорошие рекомендации и подсказали, какой компании себя предложить. Налаживая свою жизнь, Юля не оставляла вниманием Мирославу Григорьевну.
Не только признательность двигала девушкой. В пожилой соседке ей увиделся близкий человек. У Юли не было опыта семейных обедов и чаепитий, а теперь это появилось!
Никто раньше не ждал её у окна, в который раз подогревая чайник. А теперь она входя в дом, слышала радостные возгласы:"Мамуля!" "Юленька наша пришла!" Это очень дорогого стоило.
Узнав досконально жизнь Мирославы Григорьевны, Юля решила ей подарить поездку на море, чтоб оживить усталую, немало страдавшую и обиженную душу пожилой женщины. Впрочем, и они с Лёлей ещё нигде не бывали.
Вот так, предсказание странной старухи сбылось, в полной мере. Юлия, Мирославе Григорьевне, стала роднее сына. А для Лёли пожилая женщина стала бабушкой.
Что Фёдор? Он умом жены жил и к матери приходил очень редко. С кульком чёрствых пряников. Тамара прилетела, узнав про дружбу свекрови и Юли. Наступать пыталась. Обвинила Юлию в стяжательстве, а Мирославу Григорьевну в сумасшествии.
Виданное ли дело - объединить лицевой счёт с посторонней девицей! Свекровь принципиально не скрыла, что и завещание переписано. Сказала, с усмешкой: "В полном уме и светлой памяти, заявляю, что в Юле я вижу дочь, которую болезнь забрала. А с вас и квартиры довольно."
Вот так, вернувшись в точку "А" усталой и постаревшей, Мирослава Григорьевна узнала, что старость может быть хороша приобретениями, открытиями. Например, дорогих сердцу людей и прекрасный мест. Жизни!
Благодарю за прочтение. Пишите. голосуйте, подписывайтесь, пожалуйста. Лина.
#реальные истории, рассказы #семейные отношения #воспитание детей #мужчины и женщины - отношения #родные люди #пожилой возраст, старики