Одним из топ-лотов нашего аукциона 16 сентября стало первое издание знаменитой трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов» (1830).

Одним из топ-лотов нашего аукциона 16 сентября стало первое издание знаменитой трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов» (1830).

Николай Гоголь о дне появления книги в продаже : «Книжный магазин блестел в бельэтаже улицы; лампы отбивали теплый свет на высоко взгроможденные стены из книг, живо и резко озаряя заглавия голубых, красных, в золотом обрезе, и запыленных, и погребенных, означенных силою и бессилием человеческих творений. Толпа густилась и росла. Гром мостовой и экипажей с улицы отзывался дребезжанием в цельных окнах, и, казалось, лампы, книги, люди — все окидывалось легким трепетом, удвоявшим пестроту картины. Сидельцы суетились. «Славная вещь! Отличная вещь!» — отдавалось со всех сторон. «Что, батюшка, читали Бориса Годунова, нет? Ну ничего же вы не читали хорошего»,— бормотала кофейная шинель запыхавшейся квадратной фигуре. Каков Пушкин?» — сказал, быстро поворотившись, новоиспеченный гусарский корнет своему соседу, нетерпеливо разрезывавшему последние листы.— «Да, есть места удивительные!» — «Ну вот, наконец дождались и Годунова!» — «Как, Борис Годунов вышел?» — «Скажите, что это такое Борис Годунов? Как вам кажется новое сочинение?» — «Единственно! Единственно! Еще бы некоторой картины... О, Пушкин далеко шагнул!» — «Мастерство-то, главное — мастерство; посмотрите, посмотрите, как он искусно того...» — трещал толстенький кубик с веселыми глазками, поворачивая перед глазами своими руку с пригнутыми немного пальцами, как будто бы в ней лежало спелое прозрачное яблоко. «Да, с большим, с большим достоинством!—твердил сухощавый знаток, отправляя разом полунции табаку в свое римское табакохранилище.— Конечно, есть места, которых строгая критика... Ну, знаете... еще молодость... Впрочем, произведение едва ли не первоклассное!» «Насчет этого позволите-с доложить, что за прочность,— присовокупил с довольным видом книгопродавец,— ручается успешная-с выручка денег...». А самое то сочинение действительно ли чувствительно написано?» — с смиренным видом заикнулся вошедший сенатский рябчик. «И, конечно, чувствительно!» — подхватил книгопродавец, кинув убийственный взгляд на его истертую шинель,—